Данных для решения этого вопроса ещё не было. Значит, нужно собирать новые данные… На столе тонко пропищал служебный телефон. Берман нехотя взял трубку. Звонили из комендатуры.

– Так что, товарищ Берман, эта самая Товарищ Гололобова пришла. Говорит, какое-то открытие сделала. Беспременно требует вам доложить.

У Бермана не было никакого желания видеть товарища Гололобову. Но новые данные? Всё может быть…

– Дайте ей пропуск…

В кабинет товарища Бермана Серафима Павловна вошла с таким видом, как будто в чреслах своих она несла то-ли драгоценную фарфоровую вазу, то-ли чашку с нитроглицерином. Войдя, она повторила свой классический книксен и сказала сладеньким голоском:

– Честь имею кланяться, товарищ Берман.

С каждой новой встречей Берман открывал в Серафиме Павловне всё новые очарования. Сейчас она казалась ему особенно отвратительной. Обычным, предельно экономным жестом руки он указал ей на кресло. Серафима Павловна села на краешек и сидела прямо, словно аршин проглотила. Берман молчал.

– Так что, товарищ Берман, этот мужик, вот, что у вас там в клубе, он представляется…

– Как это представляется?

– Представляется. Никакой он не мужик, по-образованному свистит.

– То есть, как это можно свистеть по-образованному?

– Да вот так… – Серафима Павловна откашлялась и к несказанному удивлению Бермана, запела жиденьким, тоненьким и совершенно фальшивым голоском:

– Любовь, как птичка, всегда свободна, законов всех она сильней…

Товарищ Берман никогда не имел никаких музыкальных ни склонностей, ни вкусов, но и он не без содрогания подумал о том, что может быть товарищ Гололобова собирается спеть всю арию Кармен. Но на второй строке ария была закончена. Серафима Павловна смотрела на Бермана с видом победительницы в битве при Каннах. Берман пожал плечами.

– Ну и что?

– Откуда у этого мужика, чалдона, такие песни? А?

– Мало ли откуда? Вот, принесли сотрудники граммофон, он услыхал и запомнил…

– Где мужику такое запомнить! И потом, еще: палкой по песку писал и подошвой затёр.

– Ну и что?

– Так он же представляется неграмотным. Что неграмотный будет писать?

По долгому своему опыту товарищ Берман знал, что вот этакие безмозглые и въедливые бабы открывают иногда такие вещи, какие никакому нормальному следователю в голову не придут. Ария из Кармен поддавалась объяснению, правда, с трудом. Что касается палки, то, конечно, у неграмотного человека рефлекса такого и возникнуть не может.

– А как и что он писал?

– Смотрю, сидит этот чалдон и палкой по песку что-то пишет. Сидел на скамейке, что у главного входа. Не было никого. Только я, так, знаете, издали, как будто по грибы. Потом встал, затёр подошвой, ничего не разобрать… И вот воду пил, а мизинец вот так.

Серафима Павловна оттопырила мизинец и показала, как именно Степаныч пил воду. Берман закурил папиросу.

Всё это, в отдельности взятое, может быть, и пустяки. Взятое вместе как-то наводит на размышления. Берман знал, что по сибирской тайге шатается много таких людей – бывших белогвардейцев, одичавших за годы скитаний и лишений. К числу их мог принадлежать и Степаныч. Ария из Кармен, писание палкой по песку, и, что может быть самое главное, уничтожение написанного? Значит, что-то написано было?

Берман взял блокнот и что-то написал на нем.

– Вот вам, товарищ Гололобова, записка в кассу, там получите. Поезжайте завтра в клуб и приглядитесь основательнее. Пусть и ваш муж с вами поедет.

– Ну, зачем он, я…

– Нужно. Иначе будет выглядеть подозрительно. А так, он – на охоту, вы – за грибами. Всего хорошего. Машину вам подадут завтра в восемь утра…

Серафима Павловна ещё раз присела в своем книксене и торжественно выплыла вон. И на часового, который окликнул её: “Эй, ваш пропуск, гражданка,” – посмотрела с таким видом, точно ей было нанесено личное оскорбление: её, Серафиму Павловну, о каком-то пропуске спрашивают! Пропуск, однако, пришлось показать.

Товарищ Чикваидзе сидел у себя дома и пытался тренькать на гитаре какой-то кавказский мотив. Мотив не удавался. Серафима Павловна стала для Чикваидзе как хроническая зубная боль, часто перемежающаяся с припадками тошноты. Но что было делать? Что было делать? В тысячный раз проклинал товарищ Чикваидзе тот роковой момент, когда в Лыскове он потерял относительную невинность и в сотый раз обдумывал проекты ликвидация Серафимы Павловны. Проекты были весьма разнообразны: от доноса до отравления. Но все они, товарищ Чикваидзе понимал это достаточно ясно, не годились никуда.

Об этих планах Серафима Павловна не подозревала ничего. Она плыла домой, то есть к Чикваидзе, словно на каком-то надушенном облаке: вот это обращение! И ордер в кассу (правда, ордер мог бы быть и покрупнее), и “машину вам подадут”, ну и вообще. Какая-то щёлочка в настоящий мир. Эх, съел мою молодость тот проклятый Гололобов, туда ему и дорога, собаке – собачья и смерть… На товарища Чикваидзе она, посмотрела так, как если бы она была Эйфелевой башней, а он – чем-то вроде муравья. У товарища же Чикваидзе, когда она вошла в комнату, появилось страстное желание то-ли Серафиме проломить голову гитарой, то-ли гитару изломать о Серафиму. Но опять же оба проекта не открывали решительно никаких дальнейших перспектив.