Невзрачный человек, слегка ковыляя на левую ногу, прошёл дальше. У него был такой само собою разумеющийся вид, что, казалось, если бы он шёл на стенку, то и она слегка бы растерялась, раздвинулась, рассыпалась и пропустила бы.

Приблизительно такое же ощущение переживал и часовой: он обязан был спросить пропуск, но в насекомой механичности невзрачного человека было нечто такое, что даже часового брала оторопь.

– Э-э, эгм, ваш пропуск… гражданин, – выдавил он из себя.

Невзрачный человек посмотрел на часового, как на внезапно возникшее пустое место, молча достал какое-то очень плотное удостоверение и поднёс его примерно на уровень глаз часового. Часовой невольно не то выпрямился, не то отшатнулся: “Виноват, товарищ”, – по лицу его мелькнуло и спряталось тоже выражение суеверной жути, с каким жители Неёлова обходили дом № 13.

Человек прошёл дальше той же безразличной походкой бесцельно прогуливающегося насекомого, покружил по бесконечным, видимо, уже знакомым коридорам, подошёл к другой двери, перед которой стояли двое часовых, и тем же безразличным жестом показал одному из них удостоверение. Удостоверение произвело то же самое впечатление почтительности и жути.

Человек прошел в приёмную, где в ожидании приёма сидели около полудюжины высших сановников города, потом в комнату секретаря, который поднял голову от стола и был совсем уже готов окрыситься на человека, осмелившегося войти без доклада… но вместо этого вскочил со слегка побледневшим лицом:

– А-ах, товарищ Берман, здравия желаю. Товарищ Медведев у себя, там у него…

Но товарищ Берман прошёл через секретаря, как сквозь пустое место, даже не кивнул головой в ответ, продвинулся сквозь тяжёлую, двойную дверь в кабинет начальника Неёловской тайной полиции товарища Медведева. Услышав мягкий шелест двери, товарищ Медведев раздражённо повернулся на своем кресле, но раздражённое выражение мгновенно сбежало с его лица. Из глубоких глазных впадин на сотую долю секунды выглянули органы зрения товарища Бермана и отметили судорожную борьбу мимики на лице товарища Медведева: раздражение, испуг, недоумение, снова раздражение и, наконец, официально-каменное спокойствие – всё это длилось около одной сотой доли секунды.

– А-ах, товарищ Берман, очень рад…

По всему облику товарища Бермана было видно: ему совершенно безразлично, рад ли товарищ Медведев его появлению, или не рад, или только врёт, что рад. Появлению товарища Бермана была рада только его мать, и то только в первые годы его пролетарской жизни. На дальнейшем жизненном пути товарищ Берман как-то не встречал людей, которые были бы рады его появлению, да он об этой радости и не заботился.

Вельможа, сидевший перед столом товарища Медведева, поднялся и вытянулся с тем же выражением суеверной жути, которую внушал и товарищ Берман и все его постройки. Вельможа отступил на шаг назад, пропуская Бермана к креслу и слегка поклонился, не слишком подобострастно и не слишком по-товарищески. Товарищ Берман посмотрел на вельможу, как на пустое место и легким движением большого пальца правой руки указал вельможе на дверь. Вельможа, путаясь руками по столу, наспех собрал бумаги своего доклада Медведеву, посмотрел на того вопросительным взглядом, но не получив никакого ответа, пятясь, отступил к двери и вышел в коридор. В коридоре он кое-как запихал бумаги в портфель и рассеяно провёл рукой по лбу. По деревянному лицу часового промелькнуло сочувственно- соболезнующее выражение. Вельможа обозлился на то, что рядовой красноармеец подсмотрел минуту его слабости и испуга и, распрямив плечи, величественной походкой зашагал по коридору.

Товарищ Берман сел в кресло, только что освобождённое вельможей и еще тёплое от прикосновения его тучного тела, вынул портсигар и, не предлагая Медведеву, закурил крепкую и очень ароматную папиросу. Запах папиросы напомнил Медведеву о некоторых слухах, пытавшихся внести некоторый свет в таинственную и жуткую атмосферу, окружавшую товарища Бермана – о морфии, гашише и чём-то ещё, о том, как сидя в своем московском уединении, товарищ Берман расплетает (а также и сплетает) нити заговоров и контрзаговоров, и, как в центре гигантской паутины, опутывающей весь СССР, сидит близкий и страшный мозг, протягивающий свои амёбооидные отростки вот даже сюда, в Неёлово… Медведев знал, что обо всём, что делается в Неёлове, Берман осведомлён, во всяким случае, не хуже его, Медведева. В некоторых случаях даже и лучше. Здесь, в Неёлове, Медведев сидит в центре своей паутины, но вся она пронизана и иными нитями, Медведев сидит не только в центре паутины, но также и в паутине. Он следит за всем, но кто-то, следит за ним. Вот только кто именно?

Медведев закурил собственную папиросу и стал ждать. По личному опыту он уже знал: в беседах с товарищем Берманом не имеет никакого смысла ничто, выходящее из точных рамок данной деловой темы. Он был рассержен на самого себя даже за свое “очень рад” – вот, тоже, дёрнула нелёгкая за язык! Не имело смысла даже ни “здравствуйте”, ни “до свидания”. Это было так же ненужно и нелепо, как редактировать алгебраическую формулу в стиле “дорогой мой икс и милый мой игрек”. Ничто не имело смысла. Иногда Медведеву казалось, что в глазах Бермана и он сам не имеет ровно никакого смысла. Так, может быть, только передаточная шестерёнка мыслей и велений товарища Бермана…

– Вызовите, пока что, товарища Чикваидзе, он, кажется, уже вернулся, – сказал Берман.

Медведев снял телефонную трубку и издал туда соответствующее распоряжение. Даже и о Чикваидзе Берман уже знал! Вероятно, прилетел с утренним самолётом, как всегда, нежданно-негаданно, и кое-кто уже здесь, в Неёлове, доложил ему все последние новости из дома страха. Медведев смотрел на Бермана так, как степная рысь смотрит на скорпиона: ни когтей, ни зубов, ни силы, а как ужалить может… В высоких партийных кругах Бермана называли советским Фуше. Берман об этом знал и где-то в глубине своей таинственной души презрительно улыбался: нет уж, только не Фуше. Фуше был мелочью, кустарём- одиночкой, как и вся эта кустарно сработанная французская революция. Правда, Фуше умер маркизом и оставил своим наследникам одиннадцать миллионов. Но ему, Берману, не нужны ни наследники, ни миллионы, ни, тем более, титул. Ему нужна власть. И он её будет иметь. Если… впрочем, об этом “если” лучше не думать…

– У вас не создалось никакой гипотезы по поводу исчезновения этого Светлова? – спросил Берман.

Медведев пожал плечами:

– Все распоряжения по этому поводу были даны непосредственно товарищу Кривоносову, и все они, кажется, исчезли. Руководство отделом не было поставлено…

– Это я знаю. И тем не менее, гипотеза могла бы быть.

– Товарищ Иванов выдвинул гипотезу, связанную с Нарынским изолятором.

– И это я знаю, я спрашиваю о вашей гипотезе.

Медведев ещё раз пожал плечами.