Задрав голову, выпускаю дым. Слежу за летящим облачком и вспоминаю прошедшую зиму… …Совсем недавно ведь было. Неужели?.. …Февраль. Сизые холодные сумерки. Захожу с черного входа на пищеблок. Обещал начальнику столовой принести что-нибудь почитать. Гордый, что раскопал в библиотеке прозу Есенина.

Гуливер недоверчиво листает книгу:

— Быть такого не может!.. Он же поэт! А тут — гляди-ка — рассказы!.. Хотя… — мосластой ногой в блестящем сапоге Гуливер пинает зазевавшегося бойца из наряда. Боец, хватаясь за задницу, скрывается на мойке. — Вот Пастернак, бля, тот стихи и романы ведь писал. Но Есенин чтобы… — прапорщик качает головой и, на ходу листая книгу, отправляется на склад.

Справа от двери замечаю несколько поставленных друг на друга коробок.

Нижняя слегка порвалась и просела. Сквозь прореху призывно блестят масляными боками банки тушенки.

Вокруг никого нет.

Блядь, ну не позволяет душа взять и украсть. Гуливер не друг мне, конечно. Но все же доверяет…

Закуриваю и выхожу, от греха, наружу.

Нос к носу сталкиваюсь с идущим на обед Пашей Сексом. Паша неделю уже не вылезает с наряда по КПП. От постоянно болтающегося при нем штык-ножа пола его шинели приобрела заметную рыжую вытертость.

— Курить есть? — здоровается со мной Паша.

Сую ему свою сигарету, и пока он докуривает, ненароком роняю:

— Там у Гуливера коробки какие-то у двери стоят…

Паша ныряет в пищеблок.

Через пару минут вываливается, весь раздувшийся и бугристый. На лице — смесь настороженности и счастья.

— Съебываем! — не оборачиваясь, говорит Паша и колобком-мутантом скатывается по тропинке в сторону клуба.

Консервы — дюжину банок, мы сдаем на хранение клубнику Витьке, парню с чудинкой, религиозному слегка.

Тот долго артачится, не желая связываться с ворованным, но в конце концов сдается.

Смешно — всего неделю назад я поспорил как раз с Витьком насчет правила «не укради». Утверждал, что легко можно прожить, не нарушая. Даже в армии. Утверждал, что готов доказать личным примером. Спорили на пачку «с фильтром».

— Нет, ну фактически — я не украл. Просто сообщил Паше информацию. Даже не намекал. Так что ничего я не проиграл тебе.

После ужина мы — я, Паша, Витька и Арсен Суншев отправляемся к Кучеру в санчасть. Банки разделили между собой поровну, и под шинелями их не видать. Витька свою долю взять отказался.

— Все равно, содействовал краже. Значит, гони пачку! — Витька неприклонен.

— Вот к Кучеру придем сейчас, он рассудит! — не сдаюсь я.

— Совсем себе башки заморочили — украл, не украл! Какая разница?.. Главное — сейчас похаваем хорошо! — смеется Арсен.

— Арсен, ты ж мусульманин! Как свиную тушенку есть будешь? — подначивает Паша.

— Э, — машет рукой Суншев. — Аллах далеко, там, в Кабарде. Как узнает?

И то верно.

Кучер выслушивает нас, разогревая тушенку на плитке.

Забирает у меня спорную пачку и кладет к себе в карман.

— Солдат не может красть, — наконец изрекает он. — Это его обкрадывают со всех сторон. А солдат лишь пытается возвратить себе маленькую толику того, что ему положено.

Мы с аппетитом жуем, думая каждый о своем.

— А скажи, Кучер, — я отпиваю из горячей кружки крепкий и сладкий чай. — Вот мои сигареты — ты с ними что сейчас сделал?

Кучер поднимает указательный палец:

— Кражей называется тайное хищение чужого имущества. У нас же с тобой все общее и к тому же я внаглую, открыто сунул пачку себе в карман. Какая же это кража?

Вечером — неприятность. Залет.

Кто-то стуканул нашим старым о тушенке. Кто — нет смысла выяснять. В части сотни глаз и ушей, ты всегда на виду.

Пашке и Витьке повезло — они заступили в караул. Остались я и Арсен.

После отбоя нас поднимают и подзывают к себе.

Больше всех кипишует Соломон:

— Суки, голодаем, да? Не наедаемся, падлы? — все это под методичные удары в грудь и по голени. — Нет, Борода, ты прикинь, какие бойцы пошли!

Рябоконь отвешивает нам фофаны:

— Надо старых уважать! Старых надо угощать!

Борода лениво щурится с койки:

— Сколько банок спиздили?

Строптивый Арсен огрызается:

— Сколько надо, столько и спиздили!.. Все наши…

Через полчаса в туалете я помогаю Арсену умыться и остановить кровь.

— Я его, суку, зарежу! — цедит сквозь зубы Арсен, промывая нос. — Я не я буду, если не зарежу!

Почти не сомневаюсь в этом. Сам готовился с Черепом утопить в болоте падлу. Но Арсен — другое дело. Такие редко отступаются.