— Не видим и съебываем! — командует сержант.

Сбегаем по лестнице мимо спортгородка, строимся, закуриваем, и уже не спеша идем в казарму.

Позади ревут про солдата и выходной марширующие роты. Долетают команды: «…вое плечо…ред!..агом марш!..»

— Надя, как придем — беги сразу вешайся, — говорит Укол. — Мало того, что в грязных сапогах лазишь, так у тебя еще и дедушка неподшит…

Надя получает кулаком в спину от Укола и тут же — подзатыльник от Кицы.

Кепка слетает с головы бойца. Он пытается ее поднять и тут же огребает пинок от сержанта:

— Куда, на хуй, из строя?!

Проходим метров двадцать.

— Взвод, стой!

Колбаса подходит к Наде вплотную.

— Рядовой Надеждин!

— Я!

— Головка от хуя… Где ваш головной убор?

Надя дергает головой куда-то в сторону:

— Там… Упала… Упал.

Взвод гогочет.

— Упа-а-ал?.. — изображает сержант удивление и оглядывается по сторонам. — Ну ладно…

Никого. Густые сумерки. Ни ветерочка. Небо на западе светло-лиловое, как манная каша с вареньем. На его фоне чернеет высокая труба котельной.

Смотрю на нее и вспоминаю вдруг свою первую ночь в части, когда нас вели этой же дорогой в баню. Так отчетливо, что встряхиваю головой.

Забыть. Забыть, как сон дурной.

— Рядовой Надеждин — вспышка с тылу!

Надя бросается на асфальт.

Колбаса отправляет его за кепкой. Ползком.

Все, кроме духов и шнурков, разбредаемся по обочинам. Снова закуриваем и яростно отмахиваемся от комаров. Дым почему-то комаров не пугает.

Надя, извиваясь всем телом, подползает к своей кепке. Колбаса опережает и пинком отбрасывает ее в сторону.

Стоящий невдалеке Кувшин кривится.

— Что, — подхожу к нему. — За друга обидно? Ну, заступись.

Кувшин молчит.

— Кстати, воин… — мне скучно, и хочется разговора. — Ты когда стихи про Москву выучишь?

— Я книжку взял уже в библиотеке. Только это не Лермонтов про Москву писал. Пушкин.

Озадаченно смотрю на него.

— Бля… А ведь точно — Пушкин. «Евгений Онегин», главу не помню. Пиздец, приехали. Еще год — и школьную программу забуду. Ты «Записки из Мертвого дома» читал когда-нибудь? Федора Михалыча?

— Нет, — нехотя отвечает Кувшин.

Вижу, что разговор ему в тягость. Кувшин наблюдает за ползающим туда-сюда другом. Странно, но они — крепкий, дерзкий, сжатый как пружина Кувшинкин и сломленный, опускающийся все ниже Надеждин — друзья. Остальные из их призыва от Нади отвернулись давно, и при случае чморят не хуже нас. Кувшинкин же, по непонятной мне причине, единственный, кто называет его по имени и как может, помогает.

Осенники играют кепкой в футбол. Надя ползает туда-сюда, временами пытаясь встать на карачки. Едва он приподнимается, получает пинок и падает. Похож на полураздавленную гусеницу.

Еще немного ползания, и от формы одни лохмотья останутся. Новой ему взять негде, подменку тоже никто не даст. Завтрашний утренний осмотр будет не самым счастливым в его жизни.

Почему Кувшин дружит с ним, что он нашел в нем — не понимаю.

— А зря не читал. Ты бы вот лучше в Москву не хиппарей гонять ездил, а в библиотеку…

Хочу рассказать Кувшину о плац-майоре из «Записок…», любителе запрещать и наказывать. Как тот лишал арестантов театра и как маялись они потом в бараках. Удивляюсь, что помню какие-то книги еще. Наверное, просто тема близкая…

Но вместо этого дергаю Кувшина за ремень и тыкаю кулаком ему в живот:

— Не рано ослабил, а, военный? Встал смирно, сука!

— Колбаса, шухер… Шакалы… — негромко говорит кто-то из шнурков.

Из казармы первой роты выходит пара офицеров.

Быстро строимся. Надя, взмокший, тяжело дышащий, получает, наконец, свою кепку.

— Ты больше не теряй имущество, воин, — усмехается Кица. — В друхоряд с башкой отобью.

Приходим в казарму. Надю сразу тащат в умывальник, выставив одного из бойцов у двери.

— Бля буду, повесится он скоро, — говорю Кице.

Кица пожимает массивными плечами.

Шаримся по казарме, в поисках занятия. Народу мало, время ранее. Скука. Муторная, беспросветная.

Стоп…

Внимание привлекают не то удары в гонг, не то по наковальне. Кто-то что-то «робит» в бытовке.

Заходим. Ну, конечно…

На табурете, с зубилом и молотком в руках, восседает Вася Свищ. На другом табурете перед ним лежит массивная дверная петля. Вася приставляет к ней зубило и со всей дури лупит молотком. Звон и грохот стоят страшные, до дрожи стекол. Табурет подпрыгивает, но Вася удерживает его ногой.