Следом за нулевой партией идет первая — в ней уходят ефрейтора и отличники БПП. На нее и рассчитывают Пеплов и Дьячко, и связываться из-за какого-то молдавана им неохота.

Обычная угроза ротных дембелям-залетчикам, завсегдатаям «губы» — уволить их как можно позже, в конце июня. Мало кому нравится.

Остаться в меньшинстве, а то и один на один с людьми, над которыми ты целый год измывался — никого не радует. Случаи, когда вместо дома засидевшихся в части дембелей отправляли в госпиталь, говорят, бывали.

Шеренги на построениях редеют на глазах. Все больше и больше опустевших, незаправленных коек.

Становится как-то даже легче дышать.

Хотя служить стало труднее.

Мы не вылезаем из нарядов — людей стало меньше, менять нас некому. Я и Мишаня Гончаров не сменялись с КПП уже пять дней.

— Теперь, пока молодое пополнение не придет, не обучится, будете в нарядах, как говорится, не вынимая, — радует нас Воронцов.

— Духи придут, я их, блядь, за одну ночь всему обучу!.. — шипит Бурый и даже щурится: — Ох, мама, они у меня попляшут!..

Дежурный по КПП прапорщик протягивает мне телефонную трубку:

— Тебя, из роты связи кто-то.

Звонит Скакун, сообщает, что его аккорд принят — он обустраивал спортзал. Завтра оформляют его документы.

Утром отпрашиваюсь у дежурного и иду к штабу. В принципе, автобус будет проезжать через ворота КПП и я увижу Скакуна по любому, но останавливаться они не будут. А я хочу пожать ему на прощанье руку.

Кроме того, есть еще одна причина. В партии с Саней Скакуном увольняется Соломон. Такое пропустить я позволить себе не могу.

У штаба уже стоит автобус. В нем несколько дембелей из «букварей» и «мазуты».

У дверей автобуса курит Соломон. Мне даже не верится, что через несколько минут он покинет нашу часть навсегда. И больше я никогда эту мразь не увижу.

Я еще не знаю, что ровно через десять лет я встречу его в Москве, на Каширском дворе, еще более худого и сильно облысевшего, в ряду таких же, как он, молдаван-гастарбайтеров, держащего в руках табличку «Паркет»…

Меня Соломон не узнает, а я, обнимая жену, пройду мимо и даже не сплюну в его сторону.

Соломон затаптывает сигарету и протягивает мне руку:

— Ну, давай пять! Уезжаю я!

Иду к дверям штаба.

— Э, я не понял, воин!.. — раздается мне вслед.

Останавливаюсь. А если навалять ему прямо под окнами штаба и дембельского автобуса…

Никто из дембелей за это чмо не вступится, я уверен.

Из штаба выходит Саня Скакун и еще пара увольняющихся «мандавох». В руках у них черные «дипломаты».

— Саня! — подбегаю к другу и мы обнимаемся.

Соломон затыкается и влезает в автобус.

— Держи, на память! — Скакун протягивает мне какую-то бумажку. — Писарь из строевой подарил. Я тебе на обороте адрес написал. Приезжай в Винницу — не пожалеешь!

Верчу в руках Санину фотографию — на ней он совершенно лысый, с вытаращенными глазами. Такие снимки делают всем в карантине и прикрепляют к личной карточке.

Сзади надпись: «Весна ДМБ-91 — весна ДМБ-92!» И адрес.

— Спасибо! — обнимаю снова друга. — Удачи тебе!

— Спорт не бросай! И учебу! — хлопает меня по спине мощной рукой Скакун. — Помни: знание — сила!

— А сила есть — ума не надо! — говорим мы одновременно и смеемся.

Саня влезает в автобус и оборачивается:

— Кучера держись. С ним не пропадешь. Да, с другой стороны — ты сам на днях старым станешь! Но все равно — Кучеру привет большой передавай!

Машу ему рукой, и чувствую, как собирается под ребрами тяжелый ком. Тоска, тоска подбирается: А через полгода мне провожать Кучера:

Водила закрывает дверь и заводит мотор.

Скакун подмигивает мне сквозь стекло.

Где-то в конце салона виднеются знакомые очертания Соломоновой рожи.

Так и уедет ведь, не узнав:

Стучу по стеклу водительской кабины и показываю — открой дверь!

С шипением дверь открывается.

Запрыгиваю на ступеньку и кричу в салон:

— Соломон, сука! Помнишь, как ты меня за водой все время гонял, самому впадлу сходить было?

Все поворачиваются к Соломону. Тот, отвесив губу, непонимающе смотрит то на меня, то на остальных.

— Так знай, козел, что я тебе все время из параши черпал, — уже спокойно говорю я и спускаюсь на асфальт. — Все, езжайте! — говорю водиле.