– Немного грога – это неплохо.

– Кроме того, я швырну «немного грога» в окно. Будь так добра, Анн-Клер, не трогай ничего.

Она уже открывает стенной шкаф. Там все реквизиты, которые необходимы, чтобы есть, не выходя из гостиницы.

Она обнаружит мою нищету.

– Там… – я хотел сказать: там ничего нет, я ем на стороне. Но слишком поздно. Она вытаскивает треснувший кофейник с остатками какао, помятую, видавшую виды кастрюлю, тоже с засохшим какао на дне, подобным древесной корке. Есть там и искривленная ложка и бутылка из-под молока.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть эту ужасную картину.

– Я сейчас вымою это, – говорит она совершенно спокойно, без тени удивления в голосе.

Она подворачивает рукава своей блузы и мчится в коридор к водопроводному крану.

– Тсс! Анн-Клер!

Мушиноглазый может настигнуть ее в любой момент. Кроме того, она просто соскребает слой какао из кастрюли, чтобы выбросить его. Я же умею использовать этот слой не один раз.

– Анн-Клер!

Слышно, как плещет вода в коридоре, она моет посуду как угорелая. Придется срочно выбираться из постели и принимать меры.

– Анн-Клер! Пойди сюда!

– Ты меня больше не увидишь, если не разрешишь сварить тебе грог. Не протестуй, этим ты только утомляешь меня, а у меня мало времени. У тебя есть большая ложка?

Я лишь с грустью смотрю на нее.

– Ой, глупая я! Большая ложка вовсе не нужна. Она распаковывает пакеты; на камине стоит бутылка рома в соломенной оплетке и коробка сухарей.

– Ты с ума сошла, Анн-Клер? Ты что задумала?

– Не ссорься со мной сегодня; я очень волнуюсь и совсем тебя не слушаю.

– Пойми же, я совсем не болен! Когда ты уйдешь, я сразу же встану и пойду на ветерке прогуляться. Я не позволю, чтобы женщина тратилась из-за меня! – рычу я. – Мои деньги из банка еще не пришли!

– Я тебя научу, как кричать в присутствии такой милой маленькой женщины. А если ты пойдешь гулять на таком ветру, с тобой случатся ужасные вещи. Покажи язык.

– Чего ты хочешь от меня?

– Посмотрю, не обложен ли он.

– Нет!

– Не кричи! У тебя жар?

– Да. Сорок пять градусов.

Она садится на край кровати, и слезы капают в грог.

– Наш… домовладелец… тоже… от инфлюэнцы… умер…

Неожиданно она становится на колени перед кроватью и говорит:

– Monpti, ведь правда, ты выпьешь это? Ты будешь послушным мальчиком и выпьешь грог?

Она по-матерински и неуклюже гладит мою щеку.

– Я ставлю грог на ночной столик, потому что убегаю. Сухари тоже. Где твои сигареты и спички? Я все поставлю сюда, чтобы тебе не приходилось вставать, но обещай мне, что не будешь много курить. Обещаешь?

Она губами изображает легкий поцелуй, хватает пальто и, не надевая его, убегает. В дверях она оборачивается.

– Вечером я приду еще раз.

Она сбегает по ступенькам. Ее каблучки проворно стучат, но все тише и отдаленнее, пока вовсе не стихают.

Сквозь закрытое окно я слышу звонок в девичьем пансионе. Начинаются занятия. Начинается также дождь, и толстые капли робко стучат в оконное стекло. Рядом кто-то разговаривает, монотонные слова становятся постепенно тише.

Настоящий мужчина не стал бы прикасаться к грогу, в лучшем случае вылил бы его из окна. Но кто это увидит? Никто не смотрит сюда, один Бог. Смирение – добродетель. Это так. А я болен. Выпить грог – это подлость. Когда женщина отдается сама, то принять этот подарок – корректно, правильно; принуждать к нему – прямо-таки по-мужски. Но когда она преподносит кому-то воду с ромом – это совсем другое.

Размышляя об этом, я засыпаю. Когда я пробуждаюсь, снова слышен звонок в пансионе для девушек.

Из четырехугольника окна струится туманный умирающий свет и слабо обрисовывает контуры мебели.

На моем будильнике половина третьего.

Я смотрю в окно, плотный туман покрывает море крыш. Тут и там светящиеся точечки окон борются за свое выживание. Короче говоря, еще всего-навсего вторая половина дня и на улице просто очень сильный туман.

Что мне делать до половины седьмого – пока придет Анн-Клер?

Недавно она попросила старые рисунки, чтобы повесить их в своей комнате. Я заберу рисунки из редакции «Альманаха», если они еще там и не выброшены в корзину. Их я хочу подарить ей. Иначе мне и без того нечего делать.

Эта мысль вдруг ведет к другой. Что вообще со мной будет? Очень скоро произойдет катастрофа в моих отношениях с Мушиноглазым. Но помочь я себе уже ничем не могу, лучше всего просто не думать об этом.

А что, если неожиданно начать совершенно новую жизнь?

Одним словом, нужно искать работу. Может быть, стать актером? Например, киноактером. Я пробую сделать перед зеркалом несколько движений. Получается неплохо, даже сверх ожиданий.