Ему следовало отослать ее в первый же день. Тогда они все еще писали бы друг другу. Он все еще улыбался бы, читая ее письма, и писал свои. Они не испытывали бы сейчас всех этих страданий, если бы у него хватило мужества отослать ее прочь в первый же день. Но тогда они не познали бы радости! Радости, от которой жизнь стала казаться бесценной. Радости, которая осветила ее лицо и тело. Даже сейчас он видел, как се изменило знакомство с ним – она стала сильнее, смелее, в ней было больше жизни. Бэзил забрал ее демонов и подарил ей смелость, необходимую для достижения подлинной свободы.

Значит, он был всего лишь пешкой в игре, в которую играл Бог? Он был всего лишь орудием?

Нет! Потому что в эти же дни рождались и стихи. Может быть, и это было частью Божьего замысла: предоставить ему возможность писать красивые стихи, чтобы продвинуть его еще дальше вперед – к совершенству. Кассандра стала его музой.

Но что будет теперь? Что?

Придя домой, он с удивлением заметил, что в гостиной Аннализы все еще горел свет. Он остановился в дверях и увидел, что она склонилась над вышиванием при слабом свете свечи. Ее волосы были заплетены в длинную черную косу, спадавшую через плечо, он понял, что никогда прежде не видел всего богатства этих волос. Он подумал, что они очень красивы.

Аннализа не обрадовалась его приходу, или, может быть, ему так показалось? Ее лицо было бледным, под глазами залегли тени.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

– Нет. А что-то должно было случиться?

Он слегка улыбнулся.

– Здесь слишком темно для вышивания. Ты будешь щуриться как колдунья, когда состаришься.

– Я всего лишь размышляла, вышивание помогает мне думать.

Он сел в кресло рядом с ней, радуясь тому, что есть что-то, чем можно занять ум.

– Думать о чем?

– О многом.

Аннализа опустила вышивание на колени.

– Почему я сижу здесь, а не в своей комнатке в монастыре Святой Екатерины? Разве я когда-нибудь мечтала побеседовать с английской королевой? – Она сделала паузу и пристально посмотрела на мужа. – Еще мне было интересно, что ты думаешь об этом. Я никогда тебя не спрашивала.

В его груди шевельнулось нечто предостерегающее.

– Ты имеешь в виду что-то определенное?

– Нашу договоренность.

Бэзил вскочил:

– Я не думаю об этом.

Он прошел через всю комнату к буфету, на котором стоял графин с портвейном, и налил себе вина.

– Ты недовольна?

– Нет. Мне кажется, что ты недоволен.

Бэзил пил так, чтобы обжечь себе горло и выжечь свой грех.

– Наверное, нам стоит вернуться в Италию, – сказал он, отважно наливая следующий стакан. – Тебе бы этого хотелось?

– Конечно, но готов ли ты вернуться так быстро?

– Да.

Он убежит от искушения. Через год, когда все успокоится, когда он привыкнет ко всему, он опять начнет писать Кассандре.

Они не обязаны ничего забывать. Он будет благополучно жить в Тоскане, а она останется в Англии, и их любовь будет отражаться только на бумаге.

Бэзил закрыл глаза. Он не слышал, как Аннализа встала, и вздрогнул, когда она дотронулась до его руки.

– Бэзил?

В ее голосе было нечто, чего он никогда прежде не слышал. Он открыл глаза, посмотрел на нее и увидел в ее глазах робкое предложение.

Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Это был сухой, целомудренный, холодный поцелуй. Поцелуй ребенка.

И хотя Бэзил почувствовал ее налитую грудь, ее приглашающую улыбку и дрожь тела, единственной его реакцией на это был ужас, как будто его поцеловала сводная сестра.

Он резко отпрянул и увидел в ее глазах боль. Он потянулся к ней, но было уже поздно. Аннализа ускользнула, ее склоненная голова указывала на то, что она испытывает унижение.

– Прости, – прошептала она, – я думала, что могу…

Какая же он скотина! Бэзил торопливо схватил ее и крепко прижал к себе.

– Аннализа, это я нуждаюсь в прощении. Я не хотел оскорбить тебя.

Она заплакала, и это стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

– Прости меня.

Бэзил целомудренно поцеловал её в щеку. Она издала тихий короткий звук, означавший облегчение или печаль – он не понял. Аннализа оттолкнула его.

– Нет, это я не права, Бэзил. Я хотела бы быть правой, но не могу. Это меня пугает.

В ее синих глазах были обида и испуг.

– Это несправедливо, как же так?

– Я не знаю.

Он повернулся, налил ей портвейна и указал на кресло.