— Как я выгляжу?

— Ты знаешь, как ты выглядишь. Сногсшибательно.

— Честно?

— Честно. Мисс Персик Джорджии 1965 года.

— Господи, я боюсь.

Я знала, что она боится. Я сказала:

— Не будь дурой. Ты заткнешь за пояс любую девчонку в этом ресторане. — Затем — старушка Томпсон в ее обычной роли — я добавила: — Только помни о своем крайнем сроке, Золушка. Два часа ночи.

Она ушла, прямая, как фонарный столб ранним морозным утром, а я стояла у дверей, глядя на нее, пока она не вошла в лифт.

Аннетт отправилась в кино. Я в номере была одна, и никогда в своей жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Настоящий Гадкий Утенок в свой самый худший День никогда не чувствовал и десятой доли того, что чувствовала я в свой первый свободный вечер в шикарном отеле «Шалеруа», в романтическом Майами-Бич. Как будто я была в одиночной камере Алькатриза.

Я ненавижу готовить себе еду, и для меня невыносима мысль пойти в кафе-бар, потому что там, без сомнения, огромное количество пар, страстно глядящих друг другу в глаза. Даже для Томпсон существует предел наказания, которое она может вынести. В результате я сделала себе чашку кофе, который оказался абсолютно негодным для питья, и затем сказала себе громким чистым голосом:

— Ну, ну, ну! Что за великолепная возможность заняться своей корреспонденцией! Да, это прекрасно! Я села у окна, на кровать Донны, и написала своей матери, и моей тетке, и дяде в Филадельфию, и двоюродной сестре в Сиэтл, которую я ненавидела в течение пяти лет, а затем я начала письмо Тому Ричи, которое явно обещало быть таким же длинным, как «Война и мир». Все же я имела полное право, как обесчещенная женщина, потребовать, чтобы он утешил меня в моем горе. И по мере того как я выплескивала свои горести страница за страницей, я начинала поражаться, сколько бед обрушилось на меня. Очевидно, до сегодняшнего вечера я не понимала, как я несчастна, как отвратительно обходилась со мной жизнь. Этого было достаточно, чтобы разбить сердце латунной обезьянки; и когда я написала девятнадцать страниц, как раз тогда, когда пробило полночь, я все разорвала и почувствовала себя лучше. Я встала, встряхнулась, как мокрая собака, разорвала остальные письма, которые написала, и подумала: «О'кей, девочка. У тебя сегодня суббота. Отправляйся теперь в постель». И, когда я разделась, Джурди открыла дверь в номер и вошла, похожая на привидение.

Я не осмелилась ничего сказать. Она тихо бросила: «Привет», — спотыкаясь, прошла через комнату и опустилась в кресло, глядя задумчиво на меня. Было забавно, как она вела себя, как будто она была изнасилована, но у нее не было признаков этого. Мое платье было целым.

Кто-то должен был начать разговор рано или поздно. Я сказала:

— Ну, как тебе, понравилась «Комната Короля-Солнца».

— Здорово! Это великолепно!

Это на минуту сбило меня с толку.

— А как была пища?

— Здорово! Изумительно!

Это поставило меня в тупик:

— Что ты имеешь в виду?

— Бифштекс.

Я не могла ее разгадать. Она, честно, вела себя как изнасилованная, но говорила не как изнасилованная. Я имею в виду, мой Бог, вы бы лирически не распространялись о том, как хорош был бифштекс, перед тем как дать подробное жуткое, с деталями описание тела, как парень завлек вас в кусты. Итак, я задала ей решительный вопрос, в надежде получить ключ к разгадке, почему она возвратилась в таком встревоженном состоянии. Я сказала:

— Джурди, ты хорошо провела время?

Она неопределенно ответила:

— Да. Очень хорошо.

Какая-то путеводная нить. Я еще больше, чем прежде, была сбита с толку. И я предприняла другой способ.

— Почему ты вернулась гак рано? Ты же могла оставаться до двух.

Она ответила все так же неопределенно, каким-то отрешенным тоном:

— Люк думал, что я не могу оставаться после полуночи.

— Ты не можешь — что?

— Оставаться после полуночи.

— Скажи громче, почему?

— Он хочет, чтобы я поднялась в шесть часов завтра утром.

Я сказала:

— Подожди минутку, Джурди. Только оставайся здесь. Позволь мне взять пачку сигарет и устроиться удобно. Я хочу послушать обо всем в деталях.

— Нет, — возразила она. — Я пойду спать.

— Почему же?

— Потому что мне вставать в шесть часов утра.

Я сказала:

— Если ты это повторишь опять, я завоплю. Завтра-воскресенье. Зачем тебе вставать в шесть часов утра?

— Люк хочет пойти и осмотреть брахманский скот.

Ее не изнасиловали, она не была даже пьяной. Она была просто и полностью в каком-то чаду.

— Люк — это мистер Лукас?

— Да. Это его имя. Люк Лукас.

— Ты сказала: брахманский скот?

— Верно.

— Почему он хочет осмотреть его?

— Это его работа, видишь ли.

— Душечка, я не понимаю одной проклятой вещи. Кто он? Мясник? Он обязан осмотреть этот скот, прежде чем зарезать его, или как?

— Нет. Он разводит скот.

— Черт возьми, что это за брахманский скот? Для меня это звучит по-индийски.