— Извините нас, сэр. Мы идем сделать кое-какие покупки…

— Впереди весь день. Почему бы вам не пойти в «Сувенир-бар» и позволить мне угостить вас дайкири? А? Может быть, слишком рано для вас? О'кей, давайте пойдем в кафе-бар и выпьем по чашечке кофе.

— Простите, сэр. Может, в другое время.

— Прекрасно, — сказал он. Наконец он медленно повернулся ко мне. — Какое еще другое время. Вы доставите мне большое удовольствие, милые леди, позволив угостить вас выпивкой. Мое имя Лукас.

— Спасибо, мистер Лукас.

— Подождите минуту, — сказал он. — Вы не против если я спрошу ваши имена? Мне хотелось бы сказать этому парню Харрисону, когда я его увижу в следующий раз, что я познакомился с парой его девушек. Чтобы он знал, о ком я говорю.

Я должна ему сказать. Общественные отношения и все такое. Я не могла позволить ему пойти к мистеру Гаррисону и пожаловаться: «Встретил пару ваших девушек прошлым утром, они чертовски задавались, чтобы сказать „хелло“. Вы рассчитываете, Харрисон, что я буду летать на ваших самолетах, после того как они так отвратительно третировали меня?» Поэтому я сказала:

— Я — мисс Томпсон, а моя подруга — мисс Джурдженс; было чертовски приятно беседовать с вами, мистер Лукас, до свидания.

— Мисс Джурдженс, вы сказали?

— Да, сэр, — сказала я. — До свидания.

— Ага. Надеюсь вас скоро увидеть.

Он наблюдал, как мы пошли. Я не сказала ни слова, пока мы не вышли из отеля, а затем произнесла:

— Ну, мой Бог, вот уж наказание на нашу долю.

— Он не так уж плох.

Я была просто ошеломлена.

— Как ты могла сказать такое? — возмутилась я. — Ему, по крайней мере, сто лет, и более громогласного зануду я еще никогда не встречала.

Над нами сияло солнце, мы шли под великолепными королевскими пальмами. Она спокойно проговорила:

— Ты ждешь слишком многого.

— Ты хочешь сказать, что он тебе понравился?

— Я не говорила, что он мне понравился. Я только сказала, что ты ожидаешь слишком многого. А это старикан, который работал своими руками. Не каждый может быть Кэри Грантом [6] .

— Джурди, не шути с собой. Я ведь вовсе не витаю в облаках. Я достаточно реалистична по отношению к мужчинам.

— Ты? — Она посмотрела на меня холодным, страстным взглядом.

Я ответила с определенным оттенком раздражения:

— Ну, во всяком случае, ты можешь иметь у него огромный успех. Он отдавал предпочтение тебе.

— Я не заметила.

— Слона-то ты и не приметила.

— Давай отправимся по магазинам, — сказала она. — Мне нужно купить жевательную резинку и пилочку для ногтей.

— Ты можешь воспользоваться моим маникюрным набором.

Она сказала холодно:

— Я не люблю одалживаться.

Мы возвратились согласно плану в три часа, и я влезла в пижаму и растянулась на постели, надеясь вздремнуть. Это было не похоже на поведение любой нормальной американской девушки — погрузиться надолго в сон в середине ослепительного дня в Майами-Бич, но я пришла к заключению, что в обычном смысле я была ненормальной, я была настолько ненормальна, что, если бы власти захотели придраться ко мне, я, видимо, лишилась бы своего гражданства. Вот я здесь, двадцатидвухлетняя и якобы сильная, как лошадь, в то время как на самом деле я чувствовала себя физически измотанной после одной недели работы и эмоционально опустошенной после одного-единственного поцелуя штатного психиатра. О нем я тоже продолжала думать каким-то совершенно болезненным, отвратительным неамериканским образом. Его глаза, естественно, постоянно возникали у меня в памяти. И его грудь. Почему? Это должно было постоянно появляться в моем воображении? Боже мой, стоит выйти на берег, и увидишь там тысячи мужских грудей, напоминающих кусок ливерной колбасы. А его уши… У каждого есть уши, так почему его уши так меня волнуют? Еще поцелуй. Я отдала бы свою жизнь за то, чтобы он вошел в мой номер, подошел туда, где я лежала, и выпалил: «Подними лицо». Я ужасно хотела его, черт бы его побрал.

Донна отсутствовала. Альма ушла, и я не представляла куда. Джурди удалилась в свою комнату сделать маникюр. Аннетт можно было редко увидеть, не было ее и сейчас. Воздух был наполнен нежным, приятным жужжанием, и я засыпала и видела во сне доктора Дьюера. Ничего особенного не произошло — мы просто шли, завороженные друг другом, в тропической темноте, светлячки плясали между нами. Было так сладостно, так прекрасно, так изумительно, что, когда Альма разбудила меня, мне хотелось заплакать. Действительность была такой серой и скверной.

— Кэрол!-завопила она. — Ты весь день проспала! Ты пропустила этот прекрасный солнечный день?

— Сколько времени?

— Пять часов.

Я застонала.

Она всегда закутывала себя в необычное просвечивающее одеяние, когда выходила из отеля, и всегда надевала огромную шляпу от солнца. Она не хотела покрыться загаром. Такая возможность ее просто ужасала. Она гордилась своей нежной кожей фарфорового тона и не хотела никоим образом ничего менять. Она стояла, глядя на меня, одетая подобно Саломее перед началом ее танца семи вуалей, и было что-то столь самодовольное в ней, что я поинтересовалась: