– Да что тут у тебя тырить! Транзистор? Старые тряпки? Кому это тряпье нужно? На шмотки сбыта нет, разве что экстра-класс, да сегодня и мода-то такая, что кто побогаче, одевается, ровно с помойки. Народ тряпки разлюбил, вкладывает бабки во что получше.

Я обратил внимание на его речь. Кроме жаргонных словечек у типа то и дело проскальзывали архаичные выражения. Так до сих пор еще говорят в деревнях над Бугом.

– Тачка у адвоката хилая. Не верю, что у адвоката на что-нибудь поклевее бабок не нашлось. От налогов бегаем, а? За те годы, что ты тут языком работаешь, из одного Ориля сколько вытянул! Как тут начались разборки насчет земли, за одни консультации на «мерседес» мог бы накопить.

– А что, вас землей обидели?

Я многократно выступал от имени крестьян, оставшихся хозяйствовать на земле. Часто случалось, что их братья и сестры, чтобы получше устроиться в городах, требовали часть отцовского наследства. Для выплаты их долей крестьяне должны были бы продавать землю. Экономическое убийство для сельского хозяйства. Административное право охраняло интересы фермеров.

– А чего тут делить было? Тут как пес на своей земле ложился, хвост на соседский огород торчал. Только адвокатам рай, когда наследники мордобой устраивают.

Я молчал. Этот тип не настолько глуп, чтобы признаваться, что он родом из Ориля. Это камуфляж.

Из тумана вынырнул дорожный указатель. Я свернул, и мы углубились в лес. Через двести метров кончился асфальт, машина подпрыгнула на первых колдобинах, потом последовало нечто похожее на взрыв – и тишина. «Мотор скис», – подумал я, и последнее слово рассыпалось у меня в голове искрами…

Ветер терзал фонарь – четырехгранную призму, – из фонаря волнами истекал свет. Болезненно поскрипывала цепь в ритме прилива и отлива золотистого блеска. В том же ритме приближались и удалялись голоса.

– Да не шуми так, – буркнул мужской голос. – Чего у тебя ведро так скрипит?

– Ворот покривился, вот и пищит, – извиняющимся тоном отозвался шепелявый женский голос.

Скрежет утих.

– Свежей воды набрать бы надоть.

Никто не отвечает.

– Дык я говорю, свежей водицы надоть, похолоднее.

– И эта холодная.

– Дык как скажете…

Цок-цок-цок – конские копыта. Коня зовут Мерин, так окликнул его мужской голос. Мерин. Только мерин – это же не имя, так называют татарских конников… да нет же, жеребцов. Снова скрип. Сквозь сверлящий звук прорвался голос:

– Да поставь же ты это ведро и перестань вертеться под ногами!

– Вы ж велели холодные мокрессы ему класть, дык я и кладу. Чего вы хочете?

– Чтобы ты села… во-он там… и тихо сидела.

– «Он избавит тебя от сети ловчей, Он спасет от чумы, и дьявольских порчей, и будешь славить Его до конца века по закону-обряду Мелхиседека», – монотонно затянула женщина народное переложение Давидова псалма.

Негромко, но глухой напев и скверная дикция неприятно раздражают слух.

– Замолчи, баба! Молиться можешь, только петь перестань!

– От, значить, и псалмов не позволяют. Дык тогда по четкам молиться буду. По четкам можно?

– Можно. Но тихо!

– С час пройдет, пока он очухается. На кой ты его так шандарахнул, Мерин?

Вроде бы я этот голос уже слышал.

– Damn! Одно вытекает из другого. Зачем ему башку ошеломить, ты мог его без жизни сделать. Я очень не рад такой работе, очень!

– Я думал, он нарочно остановился, чтобы в лес улизнуть. Прости, Стив.

– Надо было полегче оглухивать! – Стив неумолим.

О ком это они? Мне надо привести мысли в порядок. Знакомый тембр – это Мерин, второй голос я где-то слышал, только вот не помню где. Третий – это Стив. Голос совершенно чужой, но само имя почему-то мне знакомо. Зачем Стив потребляет слова в их древнем значении? Словно он родом из прошлого века.

Я старательно пытаюсь постичь значение слов, мучительно выжимаю их сквозь сухие, потрескавшееся губы.

– Бредит, – замечает Стив. – Разбудись, баба, смени ему компресс.

– Счастливый примитив. Работа, молитва, еда, сон. Она даже нас не боится, мы превосходим возможности ее воображения.

Звякнуло стекло, забулькала жидкость. Совсем рядом послышались шаркающие шаги.

– Ой, дай Боженька, чтобы вы уж опамятовались, пан адвокат. – Женское бормотание резануло ухо.

Лба коснулась холодная мокрая тряпка. Всхлипывающий голос что-то лепетал про какую-то Брониславу, о том, что адвокат Оскерко знает Брониславу и людей в Ориле, и ее, владелицу шепелявого голоса, что адвокат может сказать, что сам ее нанял тут за порядком присматривать.

Мне уже не мерещился свет фонаря, а маятник огромных часов больше не разрезал слова на отдельные звуки. В черепе стремительно разрастался пылающий арбуз, во рту стоял мерзкий привкус. Хотелось пить, но сил не хватало даже чтобы протянуть руку.