– Я плачу за квартиру, а не за эскимосское иглу! – Свен с омерзением смотрел на иней по стенам и круглое оконце в крыше, которое парижане зовут oeil-de-boeuf, бычий глаз. Теперь его завалило снегом, как иллюминатор на ледоколе!

– Зато тараканы вымерзнут, – подбадривал нас Этер, примостившись у котелка в ушанке и перчатках.

– Они выдерживают пятидесятиградусный мороз и семь лет без жратвы. – Не знаю, откуда Отокар брал эти сведения. – Они выдержали даже ядерный взрыв на Бикини, их ничем не возьмешь.

– Пальмы, солнце, горячий песок. Очень горячий песок. Пальмы, солнце… – шелестела Исмаиля, девушка цвета корицы.

Она сидела в постели, зарывшись по самый нос во все пледы Свена. Прелестное личико потеряло свой теплый золотистый цвет, девушка посерела и тряслась от холода. Теперь она пробовала согреться самовнушением.

– В Швеции днем с огнем не сыскать таких поганых квартир!

– В Калифорнии всегда солнце.

– Вот когда мой отец был в партизанах…

– Сумасшедший дом! – взвыла Исмаиля. – Смилуйся, Отокар, я уже все знаю о движении Сопротивления в Югославии!

– А ну цыц! Не все! А про жестяные печки в партизанских землянках я вам рассказывал? Не рассказывал!

– Буржуйка! – хлопнул я себя по лбу. Только македонец мог до этого додуматься.

Известная нам уже вдоль, поперек и задом наперед партизанская слава его отца все еще вдохновляла на практичные идеи.

Мы откопали у старьевщика небольшой котел – цилиндр с трубкой и зольником на трех гнутых ножках, несколько труб и скобок.

Когда мы перетащили все это к воротам, Свен встал перед окошком консьержки, заслонив своей представительной фигурой всю видимость.

– Вы не простудитесь, мадам? – любезно обратился он к консьержке.

В ее каморке тоже не было ни отопления, ни обогревателя, ни электророзетки. Старый дом на бедной улочке с убогими жильцами доживал свой век. Хозяин давно уже не давал денег на капитальный ремонт, решив выжать из здания все до последней капельки, а потом снести. Вместо этих домов, таких роскошных в конце прошлого столетия, поднимутся комфортабельные безликие сооружения.

Закутанная в тряпье консьержка в митенках грелась горшком с тлеющими углями. Жалобам Свена на погоду она отвечала бурными жалобами на правительство:

– Слыханное ли это дело, месье, вместо того чтобы убирать снег, собирают правительство и оно решает, как убирать снег! А налогоплательщик платит! Так на что же идут наши кровные денежки?

А мы тем временем контрабандой протащили «буржуйку», которую консьержка по доброй воле ни за что не впустила бы в дом из страха перед пожаром. К тому же в контракте подобные удобства для жильцов чердака предусмотрены не были.

– Луи Пятнадцатый! – рассмеялась Исмаиля при виде печки.

Цилиндрическое туловище на кривых ножках с потертыми украшениями напомнило ей стиль рококо. Кличка прилипла, печка стала Людовиком. Рассевшись посреди берлоги Свена, раскаленная докрасна печурка грела, как сердце друга, радовала глаз пламенем, ласкала ухо потрескиванием дровишек. В моей памяти эта суровая парижская зима неотделима от раскалённого Людовика.

Весь мир словно сговорился против нас. Дотации Свена начали поступать с перебоями, регулярно ему посылали только скудный прожиточный минимум. Родители изо всех сил демонстрировали недовольство затянувшимся студенчеством сына, который должен был учиться всего четыре года, а пребывал в Париже целых шесть.

С моим счетом, куда переводил деньги отец, творилось то же самое, что с температурой за окном. Остаток на счету резко полетел вниз, пока не достиг нуля. Почтенные и экономные французские буржуа, нанимавшие в качестве домработницы Исмаилю, в остальное время будущего социолога, уехали в Шамони и завязли там из-за снегопада. Исмаиля осталась без работы и без денег. Финансы Этера давно иссякли.

Всю нашу шайку содержали швед с македонцем, которые мыли посуду в забегаловке, куда я не показывался, чтобы не навлечь на бистро месть Станнингтона-отца.

В поисках резервов Исмаиля ликвидировала свою квартирку, но на этом мы не разбогатели, потому что Свен должен был зарегистрировать ее как дополнительного жильца – консьержка слишком хорошо знала наши отношения.

Зато югослав переехал к нам без всякой бюрократии. Так у нас появился второй жилец на халяву плюс пятьсот франков в месяц, которые он до сей поры платил за койку в подвальной комнате, где кроме него жила еще тьма народу. Этот «пансионат» возле площади Республики держал серб-эмигрант.

Когда наши финансы пели особенно скорбные романсы, неизвестно откуда заявился парнишка, этакий Пэк из «Сна в летнюю ночь», с иссиня-черной шевелюрой. Ему было лет пятнадцать. Я никогда прежде его не видел. Он позвонил в дверь Свена. С тех пор как с нами поселился Отокар, я никому не открывал дверь.

– Я застал американца?

Мальчишка с любопытством оглядел нашу пещеру, сбросил с плеч шерстяной башлык и тряхнул головой. Волосы до плеч поддерживала индейская плетеная тесемка. В тот сезон это был писк моды, все подростки щеголяли с подобными тесемками, подражая теннисисту Бьорну Боргу. Красно-желтая повязка подчеркивала оливковую кожу, темные глаза и длинные, загнутые кверху ресницы. Парень походил на араба, в этом возрасте арабские мальчишки напоминают красивых девушек.