– Эх, пан адвокат, нет, чтобы как поляк поляку… какой-то чужеземец вам ближе! – Сомневаясь в моем патриотизме, Мишковяк пригрозил отказаться от сделки.

– Это мой родственник, – соврал я, потому что только такие доводы он мог понять.

Поскольку я был готов к подобной реакции, то быстренько осушил его патриотические слезы кругленькой суммой, переданной из рук и руки. Все равно получилось дешевле. Иностранцу чистой воды Мишковяк продавал бы землю по кусочкам величиной с поверхность банкнот.

Так я купил для Этера изрядный кусок леса с красивым спуском к воде. Место очаровывало красотой лениво разлившейся реки, роскошных лугов и можжевеловых кустов, похожих на минареты, готические храмы и крепости. А молодой архитектор из Остроленка поставил здесь дом, прекрасно вписавшийся в пейзаж: деревянный одноэтажный сруб, углы выведены в «ласточкин хвост», с небольшой мансардой под черепичной крышей.

Со строительством управились в квартал. Дом отлично гармонировал с соседними дачами ученых, которые купили старые деревенские хаты и отремонтировали их.

Вскоре после этого меня пригласили на заседание дисциплинарной комиссии.

– На вас поступила жалоба, коллега, касательно нарушения обязательств перед клиентом, – промямлили они, не глядя мне в глаза.

Им было неприятно: мы были знакомы много лет, считали друг друга порядочными людьми.

– Это недоразумение. – Я даже не волновался, обвинение показалось мне абсурдным.

– Я тоже так думаю. – Председатель комиссии вопреки протоколу выказал пристрастность, но тут же раскрыл лежавшую перед ним тощую папку и заскрипел официальным тоном, словно старый судейский шкаф: – Прошу ознакомиться с жалобой, поданной господином Пендрагоном Станнингтоном, промышленником из Калифорнии.

Тогда-то и тогда-то, в канцелярии доктора Филиппа Клапарона, в отсутствие хозяина, поверенный в делах господина Станнингтона был свидетелем при заключении следующего договора: за триста тысяч франков, выплаченных по моей просьбе не чеком, а наличными, я должен был сообщать обо всех делах Этера-Карадока Станнингтона его отцу и ни в коем случае не разыскивать, а только изображать поиски Ядвиги Суражинской и других лиц, с нею связанных. Обещания я не выполнил.

– Это абсурдные, ни на чем не основанные вымыслы! – Мне стало смешно при мысли, что подобные обвинения кто-то будет всерьез рассматривать.

Но смех застрял в горле, когда я прочел свидетельство доктора Филиппа Клапарона. Он подтверждал, что по просьбе доктора Хенрика Оскерко, варшавского адвоката, пребывающего в Париже, он предоставил в его распоряжение помещение своей фирмы, в том числе библиотеку.

Гость располагал помещением фирмы с вечера пятницы до утра понедельника в такие-то дни.

Адвокат Оскерко злоупотребил доверием доктора Филиппа Клапарона, используя его канцелярию для совершения сомнительных сделок, хотя доктор Клапарон разрешил адвокату Оскерко пользоваться только библиотекой и ни в коем случае не принимать никаких клиентов.

– Я не знаю этого человека, никогда не пользовался его любезностью, никогда не видел Пендрагона Станнингтона. Для меня оскорбительно само предположение, что я мог взяться за подобные услуги.

– Но ты стал поверенным в делах молодого Станнингтона?

– Разумеется.

– Познакомься с этим документом. Оригинал находится у жалобщика.

Председатель комиссии положил передо мной нотариально заверенною копию расписки на триста тысяч франков. Под машинописным текстом, гласящим, кто и сколько получает в оплату за определенные услуги, значились мои инициалы.

Я онемел и даже стал гадать, не подсовывал ли мне кто-нибудь на подпись чистый лист. Да нет же, я никогда не расписываюсь подобным образом.

– Это не моя подпись! Под документами я всегда подписываюсь полным именем. Сокращенную подпись я ставлю только на копии.

Совершенно ясно, что этого сокращения не хватит для однозначного заключения экспертизы. Нельзя будет отрицать или утверждать, что расписывался я. Слишком мало для уголовного процесса, но вполне хватит для гражданской смерти.

В дни, указанные в расписке и жалобе Клапарона, я выезжал по делам клиентов в Бельгию и Германию. Завернул и в Париж, чтобы повидаться с сыном. Сроки моих командировок не совпадают с указанными датами, но мне трудно будет это доказать. В сочетании с распиской обвинение звучит весьма весомо. Перспективы защиты рисовались более чем мрачно.

Дело застопорилось. У меня был пресловутый парадоксальный выход: доказать, что я не верблюд. Пусть даже коллегиальный товарищеский суд выводов не сделает, все равно: если я не представлю фактов, то останется дурная слава в сочетании с бешеной завистью из-за трехсот тысяч франков, которые я вроде бы заграбастал.