Но в годы молодости Анны, да еще долго после того девушки без земли редко выходили замуж.

– Мое приданое на трех телегах из Прус приехало, я еще и золотые талеры в семью внесла. – Теперь самая старшая из Смольников с гордостью вспоминала свадебное путешествие из-за Олецка семьдесят лет назад.

Нет, Никодимовой Анны тогда уже в селе не было, прабабка Смольников никогда ее не видела, но она знала эту историю из первых рук, от своей свекрови, Память об Анне продержалась в деревушке долгие годы. Ходили слухи, что в Америке она богато вышла замуж и вознеслась высоко.

Сын Никодима, Павел, который наследство получил, в первую мировую был призван в армию и в битве с немцами погиб. Следующий после Павла, Адам, в креховецких уланах служил и погиб за свободу Польши.

От Павла дети остались. Одни мальчики, и было внуков Никодимовых четверо.

– Между войнами неплохо им жилось. Что ни год, то от двоюродной бабки из Америки доллары приходили, – рассказывала старуха.

Слушая ее, можно было угадать поступки тех, что жили в Калифорнии.

Невзирая на показную роль потомка английских протестантов, хозяин Роселидо в глубине души оставался Яном Кардашем, очень богатым, постаревшим Яном Кардашем из-под Кросна, с тоской по наследнику. Он будет принимать на работу поляков, будет искать среди них девушку, пока не возведет помощницу кухарки в ранг жены.

Анна была молоденькая, красивая, работящая и здоровая. Простая, как он сам, но бедная как церковная мышь. Хозяин Роселидо рассчитывал на то, что она останется скромной, нетребовательной и благодарной за жизнь в достатке.

Он не ошибся.

Анна после семидесяти лет, проведенных в Калифорнии, жена и мать миллионера, не изменилась, а жизнь, какую она вела, больше напоминала жизнь состоятельной крестьянки в ее родном краю. Гордая, тихая и скромная женщина довольствовалась двумя платьями в год, а для роскоши хватало сигары «Монте-Кристо спесьяль» и кофе капуччино.

Кичливый и честолюбивый Джон Станнингтон, решив основать американскую династию с английскими предками, не желал поддерживать связь с семьей матери, но живший в его душе Ян Кардаш, хотя не менее скупой, чем Джон, связанный чувством солидарности со своим племенем, раз в год развязывал мошну и давал жене пару долларов, чтобы послала своей родне.

– За эти несчастные доллары дитенок голову сложил, – вспоминала теперь прабабка Смольников. – В доме старшего из внуков Никодимовых, Антония, между бревнами, под паклей, которой пазы конопатили, сучок был такой, что его вынуть можно было. А там тайничок, где золотые денежки на черный день лежали.

Станислава, Антося жена, как на гумне облава началась, не успела ценности свои из тайника вынуть. Когда жандармы всех согнали и стали дома бензином поливать, послала за ними дочку, Ядвиську.

Ядвиське шесть лет было, маленькая, юркая, прошмыгнет, внимания на себя не обратит, да если ее и заметят, то на луг вернут, к людям, не сделают ведь зла такой крохе – так мать думала.

Девочка и вправду проскользнула, нашла место, какое мать шепнула, монетки за пазуху сунула, ручкой через рубашку придерживала… и побежала к матери. Она уже за плетни выбралась, ее уже и люди, и мать видели. И жандарм заметил.

– Halt!

Да малышка не послушала, помчалась дальше, только ножонки загорелые сверкали. Жандарм передернул затвор, тявкнул выстрел, ребенок упал, а из-под полотняной рубашки выпали и рассыпались монетки.

При виде мертвой дочки Станислава обезумела. Вырвала из земли камень и с этим камнем, онемевшая, страшная, без единой слезы, пошла на убийцу.

Полицай удивленно смотрел, словно не понимая, но, когда она прошла мимо мертвой девочки, выстрелил. Стрелял он метко, Станислава даже не мучилась, как и малышка.

Единственного сына Антося, шестнадцатилетнего Юзека, убили вместе с остальными. Так погиб последний мужчина из семьи. Из четырех внуков Никодима – четырех внучатых племянников Анны – никто не уцелел. Антоний, отец перебитой семьи, не вернулся с войны, средний погиб в Штуттгофе, двоих младших убили при усмирении деревни.

– И вымер род, как не существовал. От ветви Никодима Бортника после гибели деревни никто не уцелел, – пересказывала хронику соседской семьи старшая из Смольников.

И так перестала существовать деревня, расселившаяся у реки. Несколько женщин, выгнанных с малыми детьми, притулились в соседнем городке, и в страшной нужде, разделяя все беды горожан, дотянули до освобождения.

Женщины с ребенком вернулись в Вигайны, как только прошел фронт. Их дом на песчаном косогоре не сожгли во время усмирения. Им пользовался пост жандармерии у сердитой реки, из-за которой нападали партизаны.

Усадьба сгорела только во время последнего боя, но на пепелище остались остов печки и дымоход. Это было много. Возле дымохода, который они облепили глиной, стала возрождаться жизнь.

Собирались и остальные беженцы. Постепенно плуги уцелевших жертв запахали могилы врагов. Со временем на могилах и жертв, и палачей зазеленела трава, зацвели цветы и поклонилась рожь. Встали в карауле молодые деревца. Воспоминания о погибших стали уходить в прошлое.