Когда Феличе был в Акуа Траверсе, он ни на секунду не расставался с машиной. Он её мыл. Он её смазывал. Сдувал с неё пылинки. Нарисовал на борту широкую чёрную полосу, как на американских полицейских машинах. Однажды он даже разобрал мотор, но не смог собрать его, потому что потерял какие-то болты, и тогда заставил нас идти аж в Лучиньяно, чтобы купить их.

– Микеле! Микеле, иди сюда! – заорал Феличе из-под машины.

Я остановился:

– Чего тебе?

– Помоги мне.

– Не могу. Мне мама задание дала. – Я спешил сплавить торт мамаше Сальваторе, схватить велосипед и поехать к Филиппо.

– Иди сюда!

– Не могу… Спешу.

Он прорычал:

– Если не подойдёшь, я тебя прибью!..

– Чего тебе надо?

– Меня придавило. Я не могу двинуться. Соскочило колесо, когда я был под машиной, твою мать! Я лежу здесь уже полчаса!

Я заглянул в капот, из-под мотора я увидел его физиономию, измазанную маслом, и красные несчастные глаза.

– Пойду позову твоего отца.

Отец Феличе в юности был механиком. И, когда Феличе ездил на машине, его трясло от ярости.

– Ты чокнутый? Он мне яйца оторвёт… Помоги мне.

Я мог уйти и оставить его здесь. Я посмотрел вокруг.

– Даже и не думай… Я отсюда все равно выберусь, и, когда выберусь, раздавлю тебя, как мокрицу. От тебя останется только могилка, куда твои родители будут приносить цветочки, – сказал Феличе.

– А как я тебе помогу?

– Возьми домкрат, он за машиной, и подставь его рядом с колесом.

Я так и сделал, а потом начал работать ручкой. Понемножку машина стала выпрямляться. Феличе радостно завизжал:

– Так! Так! Получается! Молодец!

И выполз из-под машины. Его рубашка вся пропиталась маслом. Он провёл рукой по волосам.

– Я уже думал, что помру здесь, что сломался позвоночник. Все из-за этого дерьмового римлянина! – И он начал разминать мышцы, злобно ругаясь.

– Из-за старика?

– Из-за него. Я его ненавижу. – Он подпрыгнул и засадил ногой по мешку с кукурузой. – Я ему сказал, что не смогу проехать до самого места на машине. На такой дороге у меня полетят амортизаторы, но ему наплевать на это. Почему сам не поехал туда на своём сраном «мерседесе»? Почему он этого не сделал? Я больше не буду ему потакать. Не делай этого, не делай того… Всем было б намного лучше, если б этого куска дерьма не существовало. Всем. Я с ним завязываю… – Он двинул кулаком по трактору, а потом отвёл душу, разломав деревянный ящик. – Если он мне ещё раз скажет, что я идиот, я ему врежу кулаком так, что он в стену влипнет… – Феличе остановился, заметив, что я ещё не ушёл. Он сгрёб меня за майку, поднял и воткнулся носом прямо мне в лицо: – Не рассказывай никому о том, что я сказал, понял? Если узнаю, что ты проболтался хоть одним словом, отрежу тебе морковку и съем её с капустой… – Он вытащил из кармана нож. Лезвие выскользнуло наружу и остановилась в паре сантиметров от кончика моего носа. – Понял?

– Понял, – пробормотал я.

Он оттолкнул меня:

– Никому! А теперь сгинь.

И начал бегать по сараю.

Я взял кекс и ушёл.

Семья Скардаччоне была самой богатой в Акуа Траверсе. Отец Сальваторе, адвокат Эмилио Скардаччоне, владел большим участком земли. Очень много людей, особенно в дни сбора урожая, работали на него. Приезжали отовсюду. Издалека. В кузовах грузовиков. Пешком.

Даже папа в течение многих лет, прежде чем начать возить грузы, ходил в период урожая работать на адвоката Скардаччоне.

Чтобы попасть в дом Сальваторе, нужно пройти сквозь ворота из кованого железа, затем пересечь двор с квадратными кустами, высокой-высокой пальмой и каменным фонтаном с красными рыбками, подняться по мраморной лестнице с высокими ступеньками – и вот ты на месте.

Как только ты входил в дом, то оказывался в тёмном коридоре, без окон, таком длинном, что по нему можно было ездить на велосипеде. По одну сторону располагались спальные комнаты, всегда закрытые, по другую – большой зал. Это была огромная комната с нарисованными на потолке ангелами, огромным, натёртым до блеска столом и стульями вокруг. Между двумя картинами в позолоченных рамах находилась витрина с чашками, драгоценными кубками и фотографиями мужчин в мундирах. Рядом с входной дверью стоял рыцарь в доспехах и с булавой, утыканной острыми шипами, в руке. Его адвокат приобрёл в городе Губбио. Его нельзя было трогать, потому что он мог упасть.

Днём шторы никогда не открывали. Даже зимой. Пахло затхлостью, старым деревом. Казалось, что ты в церкви.

Синьора Скардаччоне, мать Сальваторе, была очень толстой женщиной в полтора метра ростом и всегда носила на волосах сетку. У неё были распухшие, похожие на сардельки, ноги, которые всё время болели, и она выходила из дома лишь в Рождество и на Пасху, чтобы съездить к парикмахеру в Лучиньяно. Свою жизнь она проводила в кухне, единственной светлой комнате дома, вместе с сестрой, тётей Лучиллой, среди пара и запахов рагу.

Сестры походили на двух тюленей. Нагибали голову вместе, смеялись вместе, всплёскивали руками вместе. Два огромных дрессированных тюленя с перманентом. Они целыми днями сидели в потёртых креслах, следя за горничной Антонией, чтоб та ненароком не сделала что-то не так и не слишком много отдыхала.

Всё должно быть в порядке к приезду адвоката Скардаччоне из города. Но адвокат никогда не приезжал. А когда приезжал, то сразу же старался побыстрее уехать.

– Лучилла! Лучилла, посмотри-ка, кто к нам пришёл! – закричала Летиция Скардаччоне, когда увидела меня на пороге кухни.