– Я начну, – сказал Дэйл и, запустив руку глубоко в карман, выложил на скамью небольшую горстку монет.

– Та-ак, – протянул, с трудом перегнувшись в поясе, Слик. – Это что же… Тридцать три пенса?! А твоя доля – всего двадцать пять?

Дэйл кивнул.

– Хорошо! Завтра можешь принести только двадцать.

– Дэйл – молодец! – прошептал в самое ухо Питу возникший вдруг рядом рыжий Нойс. – Он знает, что если Слика с самого начала задобрить – то всем потом будет легче!

А место Дэйла возле скамьи занял, между тем, горбун, и – Пит не поверил своим глазам – к нему присоединился малыш, на вид всего лет пяти, выпрыгнувший из принесённой горбуном корзины. Малыш высыпал на лавку такую же, как у Дэйла, горстку монет, и положил ещё три глухо звякнувших кошелька.

– Сколько там? – облизнул толстые губы Слик и глаза его загорелись жадненьким любопытством.

Малыш распустил шнуры кошелей и высыпал из них содержимое. Слик радостно взвизгнул, заметив среди монет серебро.

– Сколько?! – нетерпеливо повторил он.

Горбун, едва ворочая втянутой в плечи носатой и приплюснутой головой, пересчитал.

– Фунт с четвертью, Слик – ржавым, металлическим голосом доложил он.

– Милый! Милый Слик!! – взвизгнул толстяк и, с неожиданным проворством схватив свою длинную и тонкую палку, хлестнул горбуна по плечу.

– Да-да, – дёрнулся под ударом, но не закрылся и не отступил горбун. – Милый Слик! Фунт с четвертью.

– Фунт с четвертью? – переспросил со зловещей иронией Слик. – А ваша доля на двоих – сколько за день?

– Фунт с четвертью, – потерянно сообщил горбун.

– Замечательно! – заколыхался, заходясь в хохоте, Слик. – Великолепно! И у этих портовых простаков и ротозеев оказалась в карманах точнёхонько нужная сумма, ни больше, ни меньше… А? А?

Пятилетний обитатель корзины торопливо закрыл макушку ладошками и спрятался к горбуну за спину.

– А ну-ка, – Слик вытянул далеко вперёд свою палку, – Дэйл! Притащи-ка их корзину сюда!

Дэйл, удручённо покачав головой, послушно принёс и подал Слику корзину. Тот, откинув плоскую крышку, запустил толстую руку внутрь – и широко улыбнулся.

– Нож! – скомандовал, недобро улыбаясь, толстяк.

Тотчас кто-то из находящихся в общей толпе оборванцев подскочил и подал ему раскрытую бритву. Слик засунул эту бритву в корзину, что-то срезал там, и, перевернув корзину вверх дном, вывалил себе на колени ещё один толстенький кошелёк.

– Дэйл! – снова крикнул толстяк.

Крепыш подошёл, взял кошелёк и, высыпав деньги на лавку, пересчитал.

– Два фунта три пенса, – сказал он, выложив монеты в удобную для обозрения линию.

– Два фунта!! – взвизгнул, багровея, толстяк. – Утаить от меня! Хотели! ДВА фунта!

Он, часто дыша, поднял вверх палку и так держал её, ожидая, пока Дэйл не уберёт с лавки монеты. После этого малыш, горестно подвывая, выбрался из-за спины горбуна и лёг на эту лавку, вытянув руки и ноги. Тонкий бамбук хорош тем, что он вроде бы лёгкий, взмахивать им не составляет особых усилий. Но кончик его приобретает такую скорость, что даже свистит. Пит вздрогнул, когда ребристая, каменно-твёрдая палка со звонким щелчком вьелась в тоненькую вздрогнувшую детскую спину. Испустив отчаянный крик, малыш задрожал, но не вскочил и не сбежал с лавки. И Слик без помех, с расстановкой, прицеливаясь, ударил три раза. После этого Слик сказал «всё!», и малыш, подвывая, размазывая по грязному личику слёзки, с перекошенным ртом, убежал. И, – Пит старался не слышать, – три удара получил и горбун.

– Вот, значит, как, – шептал Пит сам себе, – вот, значит, как…

А все пришедшие, один за другим, подходили к лавке и звенели монетками. И ещё несколько раз злобно верещал Слик, и свистела и щёлкала палка, и отчаянные крики взлетали под каменный свод бывшего порохового цейхгауза.

Пришёл миг, когда сбор денежной дани закончился. Монеты с лавки переместились в извлечённый Сликом из-под подушки большой плоский портфунт, бывший когда-то, как показалось Питу, дорожным баулом аптекаря, и широкая доска, после денег и вздрагивающих под ударами тел, приняла на себя предметы иного рода: большой пучок зелени – лук и столовые травы, полкруга сыра, длинную цепь толстых колбас, два неразрезанных круглых хлеба, – и бесчисленное множество мелких съедобностей (обрезки окороков, хлебные корки, зубчики чеснока, половинки варёного и целиком печёный картофель, обломки пряничного края, россыпь сухих чайных калачиков, горка мелких сушёных рыбёшек и один жирный, остро пахнущий копчёный бок крупной рыбы, карамельки, пастилки, суповые белые клёцки, оранжевые пальцы морковок, большой ком варёных бараньих мозгов, десяток крупных, с неровными сколами, сверкающе-белых кусков сахара, предлинная нитка с нанизанными на неё стручками гороха, столбик свежей, нарезанной пластинами солонины, длинный брус розово-белого, со сверкающими соляными кристалликами сала, горка слипшихся, залитых застывшим белеющим жиром куриных крылышек и окорочков). И, наконец, на самом краю лавки поместились три винных бутылки и огромный жареный гусь.

– Кто принёс гуся? – блестя глазками, поинтересовался Слик, вытянув в сторону задравшего обрубки ног гуся толстый палец.

– Это я! – выступила вперёд девочка с костыльком.

– А, Ксанфия! – расплылся в улыбке Слик. – Как же это ты так удачно подкралась?

– Я в трактире в окошечко просунулась, когда повара отвлеклись! Гусь лежал близенько…

– Он ведь тяжёлый!

– Ой тяжёлый какой, милый Слик! Еле унесла!

– Молодец. После возьмёшь себе косточки.

– Ах, милый Слик, какой ты предобрый!

А «предобрый» толстяк перевёл взгляд на толпу своих маленьких подданных и негромко спросил:

– Есть кто-нибудь, кто не принёс ничего?

Шумно вздохнув, выбежал вперёд рыжий Чарли.

– Так-так, мистер Нойс, – сказал, наощупь отыскивая палку, толстяк. – Ты, маленький глист, решил меня голодным оставить?

И Нойс получил добрый десяток ударов.

– У-ху-ху-у-у!! – выл он, вбегая в толпу опасливо посматривающих на палку товарищей.

Пытаясь примоститься на новом бочонке, он вскочил, едва присев, потирая отбитый зад, и вдруг, развернувшись, что было силы заехал по щеке стоявшей неподалёку худенькой, долговязой, с завязанными тряпицей коленями девчонке.