Между прочим, арестанты частенько в ту пору переходили из рук в руки, доставались поочередно то германской полиции, то советским тюремным властям. И вот характерная деталь: если между блатными существовали определенные различия, то между официальными «казенными» ведомствами ощутимой разницы не было. Стиль работы у германских и русских тюремщиков был, в принципе, почти одинаков (тут имеются в виду именно тюрьмы!).

Приняв и заприходовав уголовный контингент (процедура эта везде одна и та же!), начальство затем разгоняло людей по этапам; в одном случае этапы уходили на Запад, в другом - на Восток.

Вот так, собственно, и происходила эта перетасовка, это соприкосновение двух несхожих миров.

Несхожесть их обнаружилась довольно быстро. Поведение иностранцев в тюремных камерах и лагерях России было двусмысленным и недопустимым. Оно противоречило общепринятым нормам и вызывало резкий протест со стороны отечественного ворья.

Необходимо было выработать хоть какие-то общие правила, прийти к единому решению в вопросах этики… Ради этого и собрались блатные во Львове.

Ради этого и я приехал туда.

Однако наряду с общественными проблемами у меня имелись еще и личные.

Мне предстояло теперь разыскивать друзей Копченого - познакомиться с ними и вручить им письмо.

Как вы, наверное, сами догадываетесь, я успел уже давно заглянуть в это письмо - поинтересоваться его содержанием… К сожалению, я ничего в нем понять не смог. Послание Копченого написано было на польском жаргоне.

«Хитрый мужик, - думал я, шагая по улицам Львова и разыскивая нужный мне адрес.
– Настоящий конспиратор. Ну что ж, посмотрим, каковы его друзья!»

Указанный в адресе дом оказался двухэтажным деревянным зданием, расположенным на окраине города, в глухом переулке, неподалеку от бойни.

Дом окружала высокая изгородь. Во дворе гремел цепью косматый вислоухий пес. Он встретил меня заливистым лаем, и тотчас же возникла из дверей дома женщина.

Я представился и протянул ей письмо. Она приняла его, повертела и спрятала, не читая. Затем молча взяла меня за руку и ввела в полутемную просторную комнату; судя по всему, это была кухня. В одном ее углу виднелась печь, в другом - поблескивала на полках медная посуда: кастрюли, тарелки, тазы. Дубовый, грубо сколоченный стол из конца в конец пересекал комнату, и было видно, что за ним совсем еще недавно обедали люди.

Еще витал махорочный дым и громоздилась на краю стола грязная посуда, и пол был замусорен, испятнан следами многих ног.

— Почекайте трошки, - сказала женщина и ушла, оставив меня одного.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Едва лишь я закурил и осмотрелся, знакомясь с обстановкой, раздались грузные шаги. Дверь распахнулась, и в кухню вошел плотный мужчина с вислыми хохлацкими усами и в расписной косоворотке.

— Ну, будем знакомы, - сказал хохол, пожимая и крепко встряхивая мою руку.
– Присаживайтесь, прошу вас, - говорил он, кстати, на хорошем чисто русском языке, с характерной московской интонацией.
– Может, хотите чего-нибудь с дорожки - выпить, закусить? Нет? Вы только не стесняйтесь!
– он уселся на лавку, потер ладонями колени и остро глянул на меня.
– Итак, вы - от Копченого. Судя по письму, вы с ним виделись… Где это, между прочим, было?

— На Северном Кавказе, - сказал я, - в Грозном.

— А где - конкретно?

— На квартире у одной женщины. Вы ее, наверное, не знаете…

— Как ее звать?

— Марго.

— Ах, Марго, - протянул он улыбнувшись легонько, тронул длинные, прокуренные свои усы.
– Прелестная женщина…

— А вы разве тоже ее знаете?
– спросил я и опять - в который уже раз - подивился популярности моей Королевы.

— Видел когда-то, - уклончиво ответил он, - приходилось… Значит, встреча состоялась у нее на квартире. Но ведь это, кажется, было уже давненько. Сколько с тех пор прошло времени?

— Не помню, - растерялся я.
– Погодите, дайте подумать. С Копченым я виделся где-то в конце сентября, а сейчас - апрель… Значит, прошло полгода.

— Где ж вы были все это время?

— В разных местах, - пробормотал я.
– В Ташкенте был, к примеру, в Бухаре. Потом во Владивосток заехал ненадолго. Но в чем дело? Вас интересуют мои маршруты?

— Нет, нет, что вы, - поспешно сказал он, - ни в коем случае! У каждого из нас своя работа. Просто меня несколько удивила столь длительная ваша задержка. А в общем, это несущественно.

Так мы беседовали. И я все время ожидал, что человек этот заговорит, наконец, о деле - о переходе через границу, коснется деталей, поинтересуется моими планами. Хохол ни о чем таком не сказал. Разговор был весьма общим; он как бы шел по спирали - прихотливыми кругами и петлями, - и в результате мы снова вернулись к Марго и сошлись на том, что она - женщина редкостная, вполне оправдывающая свою кличку.

— Когда ж вы все-таки ее видели?
– спросил я.

— Давненько, - сказал мой собеседник, - еще во время войны.