— Какой еще лепила?
– рассеянно, озирая доску, спросил Девка.

— Главный. Начальник больницы.

— А ты что, знаком с ним?

— Да нет. Просто я недавно заходил в больничку - ну и разговорился там с одним парнем. Ты его знаешь, наверное…

И тотчас же я осекся, выронил окурок. Я чуть было не проговорился, не назвал имя Реутского… А делать этого было нельзя. Никак нельзя! Стоило мне только привлечь к нему внимание - и все могло бы рухнуть, обернуться бедою. В конце концов, ушел он на этап не так уж далеко; в случае надобности уркам нетрудно было бы разыскать его и наладить с ним связь. И тогда мое лукавство сразу раскрылось бы, стало бы для всех очевидным…

— О ком ты говоришь?
– поинтересовался Девка.

До сих пор он разговаривал, глядя вниз, на шахматы, теперь вдруг посмотрел на меня в упор.

Я полез, кряхтя, под стол за окурком. Достал его, повертел в пальцах и выбросил. И поспешно сказал, раскуривая новую папироску:

— А впрочем, вряд ли ты его знаешь… Это ведь так, мелкий придурок. Я с ним, в общем-то, случайно познакомился, мимоходом.

— А в больничку зачем заходил?

— Лешего хотел повидать.

— Ну и как?

— Видел, - кутаясь в дым, ответил я, - видел… Не приведи Господь! Вспоминать и то невмоготу. С души воротит.

— Он что же - все жрет?… Питается?

— Жрет. Три раза в день - регулярно. Весь какой-то черный стал, обугленный.

— Еще бы, - усмехнулся Девка.
– Небось, почернеешь.

— Как он только выдерживает, - я развел руками.
– Там от одного запаха загнуться можно.

— Ничего-о, - протянул лениво Девка, - выйдет на волю - отдышится.

— Ну а если не выйдет? Если его не сактируют, тогда как? Лепила этот, насколько я знаю, ему не верит, сомневается. Нарочно, негодяй, три раза в день дерьмом кормит - экспериментирует, понимаешь ли, проверяет.

— Неужто не верит?
– поднял брови Девка.
– Ай-яй! Тогда дело плохо.

— Вот так и получается, - сказал я, Ленина кто-то втихую устряпал… Неизвестно кто… Ну а этот дурак губит себя сам! Собственными, так сказать, руками!

Приятель мой сидел, все так же сгорбившись, вытянув шею, посматривая на меня из-под пушистых своих ресниц. И я уловил в его глазах какое-то напряжение, какую-то глубинную, смутную мысль.

— От чьей руки Ленин помер, это, конечно, неизвестно, - сказал он медленно.
– Но вот кому это на руку - понять нетрудно.

— Кому же?
– прищурился я.

— Тебе!

— Что-о-о?
– сказал я, привставая.

— Да, да, - повторил он, - тебе!
– и небрежно махнул рукою.
– Ладно, не суетись. Мы одни, никто нас не слышит. Ты мне вот что объясни - только честно, по-свойски…

— Ну?
– я склонился к нему, оперся кулаками о край стола.

— Объясни: зачем ты его убил?

Слова Девки ошеломили меня. Я тяжело опустился на заскрипевшую скамейку. Затем спросил сдавленным голосом:

— Ты это что - серьезно?

— Да уж серьезней некуда.

— Но… Почему ты так решил?

— Да так, - он усмехнулся, вздернув верхнюю губу.
– Больно уж ловко ты конями ходишь!
– покосился на доску, потрогал кончиками пальцев шахматные фигуры.
– Удаются тебе кривые хода, удаются…

— Слушай, - нахмурясь, сказал я тогда, - кончай свои шуточки! При чем здесь эти дурацкие хода? Если ты что-нибудь знаешь…

— Ничего я не знаю, - пожал он плечами.
– Просто так мне кажется.

— Если кажется, - проворчал я„ - надо креститься.

В этот момент кто-то за моей спиною проговорил хрипловато:

— Ну, как у вас тут, братцы? Чей верх?

Я живо обернулся и увидел Рыжего. Сутуловатый и щуплый, с костлявым, поросшим медной щетиной лицом, он навалился на меня, оперся о мои плечи.

— Перевес, кажись, на твоей стороне, Чума, - проговорил он, помедлив.
– Ну да; ну да. Точно!

— Ну, это как сказать… - Девка поджал в усмешечке губы.
– Перевес пока небольшой. А счастье, оно сам знаешь, переменчивое.

Отвлекшись невольно от шахмат, мы теперь вновь и с явной неохотой вернулись к игре. Былой азарт был уже утрачен; мы оба играли вяло, думали каждый о своем. И в результате эта партия наша окончилась вничью.

Ночью я лежал на нарах, ворочался и никак не мог уснуть. Мне было просторно лежать. Места, занимаемые некогда Лешим и Лениным (они располагались по обе стороны от меня), места эти были теперь пусты. Я остался один в полутемном нашем углу.

Хотя нет - не один. Ушедшие по-прежнему были со мною, мерещились мне и мешали забыться. Я попеременно видел то жуткий, немой силуэт сибиряка, то лицо Володи Ленина - распухшее, судорожное, неживое. Видел их обоих и размышлял об их участи. И с тоскою, с отчаяньем думал о собственной своей судьбе.