Я окликнул его раз и другой, но он не ответил, не шевельнулся, только чуть покосился на меня из-под нависших бровей, сверкнул белками и погасил взгляд.

В комнате было полутемно; сквозь зарешеченное окошко сочилась белесоватая сумеречь, клубилась у стен и размывала, затуманивала очертания предметов. Я не разглядел, не приметил деталей. Но общий вид помещения и фигура Лешего (сгорбленная его поза, его немота, его запекшееся темное лицо) и, главное, чудовищный, невыносимый запах - все это запомнилось мне надолго.

По сей день стоит только подумать об этом, на мгновение углубиться в былое, и сразу же передо мною возникает больничная палата, силуэт Лешего, смрадный, мерзостный полумрак…

Вот так, с перехваченной глоткой, пошатываясь и почти не дыша, выбрался я тогда в коридор. Торопливо закурил. И, удрученный, двинулся в выходу.

И у самых дверей - лицом к лицу - столкнулся с Семой Реутским.

Внимательно посмотрев на меня, Сема спросил:

— Что с тобою, старик?

— Да понимаешь, - пробормотал я, задыхаясь, - я сейчас у Лешего был…

— Ах, у психа!
– он усмехнулся.
– Ну и как? Сбежал, я вижу, не выдержал?

— Поневоле сбежишь, - ответил я.
– Не представляю, как он там сидит. Как выдерживает?… Ведь задохнуться можно! Послушай, - я взял его за рукав.
– Почему?…

— Ну, как почему?
– Сема пожал плечами.
– Как почему? Ты же сам знаешь, что он жрет, чем, так сказать, питается.

— Знаю, - кивнул я, - но все-таки… Ему что же - специально приносят?

— Вот именно! По приказанию главврача. Он как увидел Лешего, сразу решил, что тот косит. Ну, и нарочно, сволочь, распорядился. Пускай, говорит, жрет. Пускай этот вариант оправдывает. Я его, говорит, отучу хитрить. Нравится дерьмо - что ж, ладно. Будет получать регулярно, три раза в день. Посмотрим, что он запоет.

Реутский умолк, наморшась, и затем, придвинувшись ко мне вплотную:

— Мне все же непонятно, - проговорил он, понижая голос.
– Этот Леший, что, в самом деле, косит? Или, может, он болен по-настоящему?

— А черт его знает, - уклонился я. Сема хоть и хороший был парень, свой парень, но все-таки открывать блатные секреты таким, как он, было нельзя, не положено.
– Ты ведь медик, тебе и карты в руки, - я сказал так и сейчас же добавил: - А что тебя, собственно, смущает?

— Да вот именно то, что Леший, с одной стороны, никак не походит на настоящего шизофреника. Понимаешь? Не укладывается в рамки. Ни под какую категорию его не подведешь. А с другой стороны, это самое дерьмо… Какой же нормальный человек станет его есть? Да еще так, как Леший.

Безотказно, старательно, три раза в день… Три раза! Ты только подумай!

— И неужели безотказно?

— В том-то и дело.

— Но послушай, - сказал я, - раз уж он и в самом деле таков, значит, что-то есть. Ты же сам говоришь: ни один нормальный человек так не смог бы… Какую-нибудь комиссию ему назначат все же? Должны? Как ты думаешь?

— Конечно, - махнул Сема рукой.
– Если так будет продолжаться… Главврач прямо заявил: или я его разоблачу, расколю, или же - открою новый случай в психиатрии. И так и эдак - все равно истина сокрыта в дерьме. Чем больше его Леший сожрет, тем лучше… Вот как он заявил! Он негодяй, конечно, подонок. Но человек опытный, этого от него не отнимешь! И, что самое печальное, неглупый.

— Значит, истина сокрыта в дерьме, - повторил я медленно.
– Что ж, кое в чем он, пожалуй, разбирается - твой начальничек! Он у тебя философ, Семка.

— Он во многом разбирается, - уныло подтвердил Сема Реутский.
– И на этап я сейчас ухожу из-за него! Из-за этого философа!

И сейчас же он заспешил, засуетился - вспомнил, что до отправки на этап остается всего лишь часа полтора…

— Времени в обрез, а дел уйма, - сказал он, торопливо прощаясь со мною.
– Надо в каптерке побывать, сдать кое-какое барахлишко. Потом получить у нарядчика старый должок, да еще успеть заскочить в карцер. Там один тип сидит - из ваших. Прислал мне ксивенку: просит желудочные капли. Он у меня раньше бывал, я его вообще-то знаю. Только вот кличку запамятовал, - Сема сощурился, покусал губу.
– Какая-то партийная. Не то Сталин, не то Берия… Нет, скорее - Ленин.

Вот как все это было!

Конечно, я сделал подлость: схитрил, отмолчался, утаил от ребят своих правду.

Я схитрил - и спасся таким образом. Избавился от заклятого своего врага, подвел его под удар.

Некоторые из урок, правда, настаивали на том, что дело это надо еще доследовать.

— Торопиться с выводами нельзя, - заявляли сомневающиеся, - и уж тем более нельзя судить человека заочно. Пусть Ленин освободится из карцера, предстанет перед обществом и даст ответ…

Этот голос благоразумия был все же довольно слабым, вняли ему не все. Большинство было настроено недобро и агрессивно.

В этом всеобщем озлоблении угадывалась некая истеричность; такая же, в сущности, как и та, что охватила толпу блатных в бухте Ванино, в бане, на пересылке. Тогда все кончилось нежданной кровью. И сейчас результат получился тот же.

Разница заключалась только в том, что тогда, в бухте Ванино, убийство произошло публично, на глазах у людей. Теперь же все совершилось втайне.