– Я сделала ему больно.

– Он сказал, что подвел тебя, не оправдал твоих надежд. – В сердце Мадлен была горечь. – Он... он был в ужасе, думая, чт.о ты никогда не простишь его.

– Ну что ты, – прошептала Лина. – Я бы простила, конечно; уже простила...

Мадлен постаралась ободряюще улыбнуться на эти слова дочери.

– Вот встретитесь, и ты сама ему об этом скажешь.

Мадлен уже тысячи раз за свою врачебную карьеру находилась в приемном отделении больницы и, может быть, именно потому так ни разу и не смогла толком разглядеть, какие же они – эти приемные покои. Только теперь она заметила, какие тут унылые, голые стены и неудобные стулья, от которых почти сразу же начинает болеть спина. На столиках лежали совершенно неподходящие журналы, они только раздражали взгляд. В самом деле, как же можно было здесь читать о том, как какая-нибудь знаменитость в очередной раз вступила в борьбу с пристрастием к кокаину?..

Мадлен ходила взад-вперед перед окном, смотревшим на автомобильную стоянку.

Лина неподвижно сидела возле.телефона. За последние полчаса с момента их приезда в больницу они не обменялись и словом. Им сказали, что Фрэнсис по-прежнему-в-операционной и что доктор Нусбаум переговорит с ними, как только закончит оперировать.

Мадлен так и хотелось ворваться туда, где лежал Фрэнсис, однако она понимала, что этим ему не помочь. Единственное, что она могла, это взять его за руку, когда все закончится.

Обернувшись, она в который уже раз взглянула на стену, где висели большие часы с круглым циферблатом: такие часы обычно бывают в школах. Прошло еще шестьдесят минут бесконечно тянувшегося времени.

Наконец высокий седой мужчина в зеленом хирургическом халате и таких же брюках вошел в приемный покой. Под подбородком у него свисала повязка, которой закрывают нижнюю часть лица хирурги во время операции. Вся одежда его была выпачкана кровью, и Мадлен даже на мгновение зажмурилась, стараясь не думать, что это – кровь Фрэнсиса.

Мужчина устало провел рукой по волосам и, тяжело вздохнув, посмотрел на Мадлен. Затем перевел взгляд на Лину, потом – снова на Мадлен.

– Как я понимаю, вы – миссис Демарко?

Даже странно было, какую сильную боль причинил ей этот вопрос. Она отрицательно качнула головой и, сжав руки, шагнула навстречу хирургу. Глаза Мадлен, казалось, молили о пощаде.

– Я – доктор Мадлен Хиллиард, кардиолог из клиники «Сент-Джозеф». – Мадлен произносила эти слова, понимая, как бесполезно звучат ее объяснения в эту минуту.

А это моя дочь, Лина. Мы в некотором смысле... семья Фрэнсиса.

– Мне очень жаль, доктор Хиллиард...

Больше она ничего не слышала. Кровь прилила к лицу, в ушах зашумело, стало невыносимо тяжело дышать. На мгновение Мадлен показалось, что сейчас ее вырвет, прямо здесь, в приемном покое.

– Полученные повреждения оказались слишком серьезными...

Она судорожно вдохнула, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль принесла даже некоторое облегчение, на секунду пересилив душевную муку. Но секунда прошла, и ей сразу захотелось задать множество вопросов.

– Я хотела бы взглянуть на записи в журнале. Что именно случилось?

– Повреждения спинного мозга, – негромко пояснил хирург, как будто его тихий голос мог смягчить ужас произносимых им слов. – Он пробил переднее стекло автомобиля, потом ударился головой о дерево. Это вызвало множественные внутричерепные кровоизлияния. Мы сразу подключили его к системе жизнеобеспечения, но, увы...

– Как?! – крикнула Лина. – Хотите сказать, что он еще жив?! – Она в сильном смущении от собственной смелости посмотрела на мать, затем перевела взгляд на хирурга. – Сначала сказали, что вам очень жаль...

Нусбаум некоторое время помолчал, подыскивая слова.

– Физически его организм, можно сказать, функционирует, но при помощи сильного внешнего воздействия.

– Сильного внешнего воздействия? – воскликнула Лина. – Это еще что такое?!

Нусбаум выразительно посмотрел на Мадлен.

– Я дважды делал кардиограмму, результаты, прямо скажем, не обнадеживают. Надо будет сделать кардиограмму еще раз, но если и тогда ситуация не изменится... – Он не закончил фразу, однако Мадлен и так все поняла: ей была хорошо знакома вся эта процедура. Если и третья кардиограмма не зафиксирует самостоятельного функционирования сердечной мышцы, пациент объявляется скончавшимся.

– Мне, право, очень жаль, – повторил хирург. Она тупо смотрела на него, думая о том, как часто она сама оказывалась перед необходимостью произносить в разговоре с другими людьми те же самые слова. «Мне очень жаль, мистер такой-то и такой-то... Мы сделали все, что было в наших силах... повреждения оказались слишком значительными...» Она прежде не понимала, какими холодными и жестокими были эти слова, как глубоко они ранили тех, кто их выслушивал...

Перед глазами возникла знакомая и ужасающая картина. Она мысленно видела Фрэнсиса, ее дорогого Фрэнсиса, лежавшего на больничной койке, закрытого простыней. Его глаза, всегда такие любящие и добрые, невидяще смотрят в потолок больничной палаты. Мадлен почувствовала, что сейчас закричит от боли и отчаяния, душивших ее, рвущихся наружу.