Возле машины Лина остановилась и посмотрела на отца Фрэнсиса.

– А какой я была... в общем, когда была совсем маленькая? Я тогда отличалась от нее?

По голосу Лины Фрэнсис угадал, что девочка волнуется и испытывает неуверенность. Он подвел ее к деревянной скамье, стоявшей неподалеку; они уселись. Лина прижалась к Фрэнсису, и внезапно всю ее заносчивость как ветром сдуло. Она стала обыкновенной худенькой девочкой-подростком, одетой в слишком просторную для себя одежду. Девочкой, которой отчаянно хочется скорее повзрослеть, стать настоящей женщиной.

Фрэнсис обнял ее одной рукой, притянул к себе поближе. Они сидели, откинувшись на спинку скамьи, и смотрели в чистое осеннее небо.

– Я помню, как ты впервые пошла в школу. Помню так ясно, как если бы это было вчера. Ты и твоя мать жили тогда в большом доме в районе «Ю». Как раз в те дни твоя мама пыталась получить постоянное место в клинике, и ей приходилось работать сутки напролет. Ты целыми днями ждала ее в педиатрическом отделении – играла в послеоперационной комнате с детишками, которые уже выздоравливали. Твоя мама не успевала даже спать. Она работала и училась, училась и работала – на сон просто не оставалось времени. А всякую свободную минуту она проводила с тобой: читала тебе вслух, играла с тобой. Она так тебя любила. Я не знаю ни одной другой женщины, которая так же любила собственного ребенка.

– Сказки, – пробормотала Лина. – Да, она часто читала мне разные сказки.

– Уже тогда ты была независимым, своевольным ребенком. В тот день, когда ты первый раз пошла в детский сад, твоя мать взяла выходной. Она нарядила тебя как куколку. На тебе были лаковые черные туфельки, в волосах – розовые банты. В руке ты несла детскую корзинку с завтраком. Так было заведено, что в первый день родителям разрешалось сопровождать детей в школьном автобусе. Мэдди была очень взволнована. Ей ведь никогда прежде не доводилось ездить в школьном автобусе. Но когда вы с ней подошли к остановке, ты вдруг заявила, что дальше намерена ехать одна. Лина нахмурилась.

– Что-то не припомню такого.

– Зато я отлично все помню. Твоя мама чуть не расплакалась. Но она не хотела, чтобы ты увидела, как сильно это ее задело. Она выпустила твою руку и позволила тебе Самостоятельно забраться в автобус. Ты даже не помахала ей на прощание, просто нашла свободное место и уселась, как ни в чем не бывало. Когда двери автобуса закрылись, Мэдди помчалась домой, влезла в развалюху машину, которая была у нее тогда, и бросилась вдогонку за школьным автобусом. Она ревела всю дорогу. – Фрэнсис обернулся к Лине и погладил ее по щеке. – Она так гордилась тобой... была так напугана.

– Я знаю, она любит меня. – Лина устремила взгляд куда-то вдаль. – И я тоже ее люблю. Просто... иногда очень трудно бывает... Возникает такое ощущение, что мы с ней совершенно разные люди. Будто я с какой-то другой планеты, что ли...

Он крепче обнял ее.

– Просто ты растешь, дорогая, взрослеешь. Никто из нас не знает, кому или чему он принадлежит в действительности. Порой вся жизнь уходит на то, чтобы узнать это.

– Вам легко говорить. Вы любите маму, а принадлежите Богу.

Он почувствовал, что не может ничего ответить ей на это. Он мог только искренне желать, чтобы все и вправду было так просто.

– Да, – сказал он, помолчав. – Можно считать, что ты, в общем, правильно определила сущность моей жизни.

– А вы знаете, что мать пообещала связаться с моим отцом?

Несколько секунд Фрэнсис не мог даже дышать как следует. Наконец, взяв себя в руки, сказал:

– Нет, этого я не знал.

Лина улыбнулась ему светлой улыбкой.

– Да. Я даже волнуюсь немного. Но в основном от нетерпения. Ведь я могу увидеться с ним уже очень скоро.

Фрэнсис почувствовал, как в душу к нему снова закрадывается страх. Страх и стыд. Господи, прости ему, но он совершенно не хочет, чтобы Лина узнала, кто ее отец.

– Все это очень хорошо, – после паузы весело сказал он. – Но все-таки, как насчет того, чтобы съесть пиццу?

– Вы хотите угостить пиццей ребенка врача-кардиолога?! Он рассмеялся и сразу же почувствовал себя гораздо лучше, как будто на мгновение все в мире сделалось прекрасным, таким, что лучше не бывает.

– Если ты маме ничего не расскажешь, то и я буду держать язык за зубами.

Прошло немало времени после того, как Мадлен оставила Энджела одного в палате. Немало времени с тех пор, как медицинские сестры подсоединили его к разным контролирующим системам. Уже и Хильда закончила инструктировать его о том, как следует вести себя теперь в ожидании операции, и вышла из палаты. Он остался один, но все-таки не мог уснуть. Он попросил еще снотворного, однако ему в этом было отказано. Теперь он лежал на кровати, тупо глядя в потолок.

Меньше всего Энджелу сейчас хотелось предаваться размышлениям. Однако он был не в силах отогнать прочь возникающие в мозгу яркие картины.