Юхан не понял:

– Оленьего мяса?

Я показал на коричневые ссохшиеся кусочки в его руке. Он засмеялся и отрицательно покачал головой:

– Это не олень… А ты думал – это олень? Если бы… – Он посмотрел на свою еду. – У меня желудок сводит, когда я вспоминаю, что это такое.

– Извини! – торопливо прервал я его. – Не надо говорить.

Он передал мне кусочек отвратительного мяса. А Ниив, наблюдая, посмеивалась, прикрывшись шарфом.

– Ответь мне на один вопрос, – обратился я к Ниив.

Это было после третьего привала на нашем пути к озеру. Ниив пребывала в мрачном состоянии духа уже два «дня», и дважды ей было нехорошо. Обе ее сестры ехали в стороне, хотя я не слышал, чтобы они ссорились. Мы почти не разговаривали, да и возможности такой не было. Дул резкий ветер, пробирая до костей. Он выдувал из головы все мысли, кроме мыслей о том, чтобы согреться и быстрее вернуться домой. Наконец ветер стих, только скрип снега под копытами и фырканье оленей нарушали тишину. Ниив ехала впереди меня.

– Отвечу, если ты ответишь на мой.

Эта женщина пробуждала мое любопытство, но я пытался это скрыть. Что-то в ней будоражило меня. Не потому, что я чувствовал, как растет ее магическая сила, – ее смех был странно знакомым.

– Чьего ребенка ты носишь?

Она бросила на меня взгляд через плечо и некоторое время ехала молча, потом сказала:

– Я не знаю.

– Ты не знаешь отца? Ты что, спала в это время?

– Это еще не решено! – поправилась она сердито. – Пока не решено.

И я вдруг понял. И содрогнулся, поняв. Знакомые слова снова произнесены несколько поколений спустя. Она лишь их озвучила. Ниив смотрела куда-то влево, зная, что я наблюдаю за ней. Она ждала. Она молчала. Она знала, что это не праздное любопытство.

– Понятно, – сказал я. – Ребенка как такового нет, есть лишь твоя надежда. Мечта. В тебе пока ничего нет.

– Неправда, ребенок уже есть! – резко возразила она, а потом добавила: – Просто у него пока нет отца. Этот ребенок – Ниив, и только Ниив. Он ждет отца. Я уговариваю его потерпеть, но дети такие требовательные существа. – Она оглядывалась на меня, когда это говорила, я видел, что ей нравится дразнить меня. – Этот ребенок хочет родиться. Но разве он сможет развиваться нормально без отца?

– В самом деле, разве сможет?

Дальше мы ехали молча. Я пытался разобраться, восхищает меня Ниив или пугает. Когда она говорила, у меня по телу бежали мурашки. Мои кости буквально пели! Всю свою жизнь я верил, что все мои магические знания – иногда это называют колдовством – записаны на моих костях. Хотя сейчас я не использовал их (слишком дорого), мои кости были действенными амулетами и всегда предупреждали об опасности.

В самом деле, тревожные сигналы поступали отовсюду, особенно от беззвучных и зловещих переливов и всполохов северного сияния на ночном небе позади нас. Северный горизонт был полон жизни и весь в движении: цвета появлялись, исчезали, сливались, целый каскад сияния, водопад огня. Это фантастическое буйство красок отражалось в отполированных бусинах и костяных украшениях на шапочке Ниив.

Совершенно очевидно, что Ниив, получив от Госпожи Севера колдовские способности, принялась играть ими. В магии она, конечно, дилетант. Начала она с ребенка в своем чреве, чутье подсказало ей, что этот земной сосуд пригодится, чтобы поглощать чужую жизнь и чужие умения. Я знал об этой уловке еще с первого моего странствия, а также знал, какие меры предосторожности принять. Это очень опасное предприятие, а Ниив слишком молода, чтобы контролировать себя, а значит, и сама она опасна. Конечно, она научилась каким-то заклинаниям от отца, хотя вряд ли он ее учил. Скорее всего она украла у него какие-то магические формулы. А теперь ее отец мертв, он утонул. А она воспользовалась его смертью, чтобы вытребовать себе право на использование колдовства. Ее братец живет в каком-то своем призрачном мире, сейчас он едет где-то далеко позади нас. Некому было дать Ниив совет, наставить ее на путь истинный, некому контролировать ее необузданность. Я не сомневался, что никто, даже сама Ниив, не понимает, насколько она опасна.

Опасна! Хоть я и признался ей, кто я такой, как признался бы любому, представившись шаманом – а шаманы всегда врут и о своем возрасте, и о своих колдовских способностях, – она сразу раскрыла мой обман. Она знала, что я не простой шаман. Она увидела лицо черепа вместо моего лица. Она определила, что я принадлежу «к тем, кто следует тропою, что огибает мир». У нее бесспорный талант. В дальнейшем мне надо внимательно следить за своей речью и поступками.

Потом я стал размышлять о том, почему она мне чем-то знакома, и заподозрил, что ее вопрос ко мне будет касаться именно этого.

Через какое-то время я спросил ее:

– Как звали твою мать?

– Мою мать? Ее назвали в честь озерной синевы в разгар лета. А почему ты спрашиваешь?

– А как звали твою бабушку?

– Мою бабушку назвали в честь мороза, который сверкает на ветках в студеную зиму. Почему ты спрашиваешь?

– А прабабушку?

Ниив заколебалась, пряча от меня глаза. Олени фыркали, продираясь через рыхлый снег.

– Как и мою маму. Почему ты спрашиваешь?

– А прабабушкину бабушку?

– Прабабушкину бабушку? До чего ж ты любопытен, Мерлин! Странно любопытен. Прабабушкину бабушку назвали в честь тумана, висящего на деревьях осенью.