И все же дрались неплохо.

Наши люди горели одним желанием — желанием победить. Не знала предела и наша смелость. А смелость города берет.

Не зря говорят, что за битого трех небитых дают. Более ста шестидесяти боевых вылетов (это около 140 часов налета за два с половиной месяца) и шесть сбитых вражеских самолетов научили выдержке, самообладанию, быстрому и трезвому мышлению в бою. Теперь у меня появилась уверенность в самом себе. А без этого нельзя хорошо воевать.

Потом мысли мои понеслись на родину, в деревню, к матери и братишке, от которых только вчера получил первое письмо. Валя приехала к ним, хочет снова работать в колхозе. Конечно, это куда лучше, нежели жить без всякого занятия в военном городке.

Письма стали поступать регулярно, да и срок их доставки сократился. Очевидно, полевая почта взялась за дело. Размышления мои прервало сообщение об отмене вылета.

Почему? Ведь сегодня на рассвете мы должны были нанести упреждающий удар по аэродромам близ государственной границы, где скопились вражеские истребители. Может быть, японцы пронюхали о наших замыслах и с зарей перебазировались в глубь Маньчжурии? Или наше командование сочло нужным перенести время удара?

— Может быть, полки уже слетали, а нас держат в резерве? — спросил я у Борзяка, прибыв на командный пункт.

— Нет, все сидят на аэродромах.

Гринев получил такие же точно ответы.

— Значит, будем ждать, когда они снова к нам пожалуют, — отчетливо, с угрозой кому-то проговорил Гринев и повернулся ко мне. — Слетаем на разведку? Пройдемся хоть вдоль границы, посмотрим, что у них за ночь изменилось.

— А Кулакова я пошлю на Халун-Аршан, — вставил Борзяк. — Так планом предусмотрено…

Едва мы запустили моторы, как одна за другой взлетели две зеленые ракеты: отставить вылет!

Таких приказаний еще ни разу не поступало. Все вылеты на разведку проходили точно по расписанию. Озадаченные, мы с Гриневым поспешили на командный пункт. Капитан Борзяк вышел навстречу:

— Полеты на разведку до особого распоряжения отставлены.

— Почему?

— Неизвестно. Передали также: границу ни при каких обстоятельствах никому не перелетать.

— А при преследовании?

— И при преследовании.

Гринев, неодобрительно высказавшись в адрес старшего начальства, пошел звонить в разведотдел. Не добившись никакого вразумительного ответа, он с минуту растерянно постоял с телефонной трубкой в руке.

— А летчикам что же делать?

— Приказано дежурить у самолетов! — сухо произнес начальник штаба.

— Давай, Коля, заведем патефон и послушаем пластинки, — предложил я Гриневу.

Пластинок было всего четыре.

Когда все их прослушали, Борзяк спросил:

— На второй круг пойдем?

— Отставить, — сказал Гринев. — Начальник штаба, ты человек ученый, с военным образованием, с опытом. Изложи ты нам, пожалуйста, свои соображения: не начнут ли здесь японцы действительно большое наступление? Ведь Гитлер уже терзает Польшу. Если так дела у него и дальше пойдут, скоро доберется до наших западных границ. Может, японцы только этого и ждут?

Борзяк хотел отшутиться: «Вы бы, товарищ командир, написали Ворошилову, может, он вам и объяснит», — но шутка только подлила масла в огонь. И командиру, и нашему начальнику штаба, и рядовым летчикам — всем в последнее время все чаще и чаще приходили тревожные мысли о согласованных действиях компаньонов по оси Берлин — Токио — Рим. Слухи о том, что японцы сосредоточили близ границы около десяти дивизий и баргутскую конницу, невольно связывались со стремительным маршем гитлеровских дивизий на восток, в сторону нашей границы. Ни здесь, в Монголии, ни там, у западных окраин Советского государства, спокойно не было… Конечно, никто из нас не мог сказать, как поведут себя японцы, но мы думали и говорили об этом с большой озабоченностью и тревогой.

Борзяк начал выкладывать свои суждения о возможности большой войны Японии с Советским Союзом. Я его, перебил:

— Ну, раз так, то зачем же отозвали многих лучших летчиков? Это же ослабило нас здесь.

— Значит, надо, — уклончиво ответил Борзяк. — Начальству сверху видней. Мы можем только предполагать, а оно располагать.

— Дело ясное, что дело темное, — махнул рукой Гринев и обратился ко мне: — Ты знаешь, что Красноюрченко стал командиром эскадрильи?

— Нет. А Трубаченко? — встревожился я, подумав, не стряслось ли что с ним.

— Уехал в Москву.

— Все авиационное руководство сменилось, — заметил Борзяк, — начиная с полков и выше.

— Сменились даже и некоторые командиры эскадрилий, — пояснил Гринев. — Только вот не пойму: почему Красноюрченко назначили комэском. Его бы нужно за то, что он сбил СБ, судить.

— Ну, Коля, ты чепуху мелешь! Ивана Ивановича я знаю хорошо, он достоин этой должности. За ошибку получил что полагается…

В середине дня стало тепло, как летом.

От безделья в голове какая-то вялость, клонило в сон. Гринев, разомлевший на солнышке, сладко прикорнул на сене. Борзяк, проявляя заботу о командире, велел телефонисту с аппаратом уйти от палатки командного пункта подальше. Соблазненный примером Гринева, я тоже прилег.