Неожиданно в небе появился самолет с выпущенными ногами. «Видно, наш подбит и спешит на посадку», — подумал я. Но всмотрелся повнимательнее и вижу — японец!

— К запуску! Да скорей! — закричал я.

Техник, только что получивший нагоняй за свою медлительность, моментально подал сигнал шоферу стартера…

И-97 оказался впереди меня километров на пять. Расстояние как будто небольшое, но разрыв сокращался медленно. Над Халхин-Голом дистанция между самолетами не уменьшилась и наполовину. «Пойду дальше», — решил я без колебаний.

Преследуя врага, минут десять летел над Маньчжурией и уже сблизился на расстояние выстрела, как вдруг увидел на земле, прямо перед собой, длинную вереницу японских истребителей: «Аэродром!»

Прежде здесь самолетов не было. «Один, два… десять… двадцать… сорок…» Я не смог закончить подсчет — надо мной замелькали истребители противника. Были ли это самолеты, прилетевшие из тыла или же только что вышедшие из боя, определять уже некогда: их много, так много, что я сразу оказался окруженным со всех сторон.

В голове промелькнули слова Кравченко о том, что истребителя трудно сбить, когда он видит противника… С каким-то удивительно холодным рассудком, не ожидая помощи, я развернул самолет на 180 градусов в сторону дома: «Вырвусь!»

И вырвался — расстреляв все патроны, не получив ни одного ответного укуса.

Когда проскочил Халхин-Гол, я на радостях крутанул несколько бочек. Пережив только что смертельную опасность, невольно залюбовался природой. В закате солнца золотилась степь. Жизнь торжествовала над смертью.

В глубоких сумерках дополнительной разведкой было уточнено, что только на передовых аэродромах противник сосредоточил до двухсот истребителей. Теперь ясно, что японцы снова затевают какую-то большую каверзу.

15 сентября утро выдалось сухое и холодное.

Иней побелил побуревшую траву, степь казалась седой, притихшей в старческом покое.

Нам уже выдали зимнее обмундирование, но, пока не ударили зимние морозы, мы его не носили. В кабине меховой комбинезон стеснял движения, мешал осмотрительности. Я не расставался с меховой безрукавкой и регланом, спасавшими от жары и холода, от дождя и ветра.

И все же сидеть в кабине без движения зябко. Многие, чтобы согреться, закрылись с головой зимними моторными чехлами.

Рассвет, казалось, не торопился. Ночь отступала медленно. Степь нежилась под сизым покрывалом, неохотно освобождаясь от сковавшей ее дремоты. А потом поднялось багряное солнце, медленно освобождая землю от утренней пелены.

Я вспомнил 27 июня, когда вот так же, сидя в кабинах и ожидая вылета, мы наблюдали начало дня, полного нежных звуков и красок.

Теперь в воздухе стояла тишина. Степь из зеленой, буйно цветущей, благоухающей превратилась в серо-бурую, поблекшую пустыню. Над головой промелькнула стая отяжелевших от жира дроф.

Да, лето прошло.

Три месяца неповторимой жизни, полные такого неослабного, такого высокого напряжения, которое прежде я и вообразить не мог, — остались за спиной.

Я задумался…

Говорят, человек рождается дважды: первый раз физиологически, второй — духовно. Я испытал третье рождение, сделавшись летчиком-истребителем, настоящим военным человеком, познавшим, что война — это не романтика приключений, что героика в ней становится будничной в такой же степени, как буднична сама жизнь.

Противник был сильным, и теперь опыт позволял мне уверенно судить о своих недостатках. Я с горечью отметил, что далеко еще не овладел сложнейшим искусством воздушной стрельбы, что техника пилотирования нуждается в серьезном совершенствовании. Эти недостатки — не только у меня. Свойственные многим летчикам, они отражали серьезные пробелы в организации нашей мирной учебы. Ведь частенько мы занимались не тем, чем надо. А что надо — не всегда ясно себе представляли.

Прослужив в строевых частях в среднем полтора года, мы имели по 50 — 90 часов налета на истребителях. Это, конечно, не позволило нам освоить такие главные элементы подготовки, как учебные воздушные бои, стрельбы по конусу; у многих серьезно страдала и техника пилотирования.

В чем тут дело? Разве после трехлетнего обучения в летной школе и за полтора года службы в строевой части нельзя овладеть в совершенстве техникой пилотирования, стрельбой, воздушными учебными боями, самолетовождением? Можно! Но для этого надо летать.

Летали мало. Зато наземной подготовкой занимались с таким усердием, что порой и не замечали, как впустую растрачиваем время. Неправильная методика обучения затягивала ввод в строй молодых летчиков. Вместо того чтобы в течение первого года службы дать нам налет по 100 — 150 часов, а в последующие годы уже поддерживать и совершенствовать приобретенные нами практические навыки, нас искусственно сдерживали. Летчик осваивал боевой самолет только на третий, четвертый год службы. В сложных метеорологических условиях мы вообще не летали.