— Откуда вам знать?

— Ты о чем?

— Откуда вы можете знать, помогло или нет?

— Уверяю тебя, знаю. Скажешь, смешно? Одни скулили, другие пытались казаться соблазнительными. Ты тоже немного этим грешила. Третьи молились. Лорен все время сопротивлялась и нисколько не смягчилась. Пришлось с ней побыстрее разобраться. Но как бы то ни было, конец один.

Мне захотелось плакать. Рыдать и чтобы меня успокаивали. Но я понимала, что этого делать нельзя. Иначе я превращусь в полураздавленное животное, и он на меня наступит и разотрет о дорогу.

— Это правда? — начала я.

— Что?

— Те женщины.

Кашляющий смех.

— Через несколько дней ты окажешься в их компании. Спросишь тогда сама.

Он ушел. Но что-то переменилось. Потому что через несколько минут он вернулся, будто не мог ждать. Что-то пришло ему в голову. До этого он вставил мне в рот кляп, а теперь вынул. Я почувствовала у уха его губы. Влажная щетина, отдающее мясом и луком дыхание.

— Скоро наступит день, — прошептал он, — я приду, дам тебе ручку и бумагу, и ты сможешь написать прощальное письмо. Разрешаю сказать в нем все, кроме того, что не понравится мне. Никакой плаксивости. Пусть оно будет в форме завещание. Например, ты оставишь кому-нибудь своего любимого плюшевого медвежонка. Или еще что-нибудь. А когда поставишь точку, я совершу свое дело. Ты слышала, что я сказал?

— Да.

— Хорошо.

Он засунул мне кляп в рот. И ушел.

Я стала размышлять, о чем молилась Гейл. И любила ли я жизнь так же сильно, как другие женщины. Как Келли, которая оплакивала свою несчастную судьбу. Как Фрэн, которая от отчаяния предлагала себя. Как Лорен, которая не переставала сопротивляться. Так о чем же молилась Гейл? Наверное, об успокоении. И отпущении грехов. Я сомневалась, что настолько же чиста. Я бы не просила себе покоя. А молилась, чтобы Бог ниспослал мне пистолет. Развязал руки. Подбросил нож. Или хотя бы гвоздь. Или камень. Все, что угодно, чем можно драться.

Прощальное письмо. Не последняя трапеза, а письмо. Но кому его адресовать? Терри? Что я ему скажу? «Если найдешь кого-нибудь еще, относись к ней лучше, чем ко мне»? Чепуха. Родителям? Я представила, как сочиняю высокопарное письмо, полное мудрых мыслей, чтобы от них всем было лучше. Если человек умирает, знающие его люди должны утешиться. Мол, она совсем не страдала. Или: теперь ее мучения позади, и она успокоилась. Или: она проявила стойкость. Близким будет от этого легче. Старина Эбби могла шутить перед самым концом. Замечательный урок, как справиться с проблемой, если она в том, что вас намереваются убить. Обратите внимание детей. Когда вас похитит психопат и вознамерится придушить, вот вам образец — письмо Эбигейл Девероу. Состояние духа, в котором надо уходить из жизни. Смело, со всепрощением и не слишком принимая себя всерьез.

Но я не отличаюсь мудростью, не умею прощать, не чувствую в себе смелости и хочу одного — чтобы все это шло куда-нибудь подальше. Люди раздумывают, что будут есть на последнем обеде, так, будто это игра. Но если бы мне предложили, я бы не сумела проглотить ни крошки. Так и с последним письмом — блестящей возможностью подытожить жизнь. Я не смогу его написать. Но в состоянии бросить прощальный вопль в темноту.

Когда я только попала сюда, меня мучила мысль об обычных людях в нескольких сотнях ярдов или в миле от меня. Они куда-то спешат, выбирают, что будут смотреть вечером по телевизору, нащупывают в кармане мелочь и решают, какую купить плитку шоколада. Теперь эти люди совершенно отдалились от меня. Я больше не принадлежала обычному миру. Жила в пещере глубоко под землей, куда никогда не проникал дневной свет.

Поначалу меня часто посещала мысль, что я похоронена заживо. Самое пугающее, что я могла себе это представить. Забита в темном ящике. Кидаюсь на крышку, но она не поддается, потому что сверху толстый слой тяжелой земли, а над ним — могильная плита. Страшно, что это может прийти в голову. Но теперь я больше не пугаюсь, потому что я уже в могиле. Сердце пока еще бьется, легкие дышат, но это не имеет значения.

— Я сопротивлялась?

— Ты о чем?

— Я не помню. Хочу, чтобы вы мне сказали. Я пришла сюда покорно? Или меня пришлось тащить? Меня ударили по голове?

Смех.

— Все еще не дает покоя? Поздновато. Но если хочешь, я тебе отвечу: да, ты сопротивлялась. Пришлось тебя немного поколотить. Ты отбивалась сильнее остальных. И чтобы тебя утихомирить, я несколько раз тебе врезал.

— Хорошо.

— Что?

— Так, ничего.

«Подтягивай колени. Не бросай это занятие. Раз, два, три, четыре, пять. Надо довести до десяти. Старайся. Напрягись. Шесть, семь, восемь, девять. Последний раз. Десять». Во мне поднялась ужасная дурнота. «Не поддавайся. Дыши». Вдох, выдох. Сдаваться нельзя.

Но что дальше? Мое последнее письмо. Никому конкретно. Может быть, человеку, с которым я могла бы встретиться в будущем. Что-то вроде дневника. В подростковом возрасте я делала такие записи, но их тон был всегда каким-то странным. Я не очень нравилась себе.

Так о чем я? Ах да, о письме. Когда я в последний раз писала его? Не знаю. Часто пользовалась электронной почтой и рассылала открытки — что-то вроде: на улице дождь или светит солнце. Я о тебе вспоминаю. В общем, обычная вещь. А нормальное письмо не писала сто лет. У меня есть подруга Шейла, которая как-то уехала жить в Кению — добровольно работала и ютилась в хижине под крышей из ветвей. Я ей регулярно писала, хотя не знала, доходили ли мои письма, а когда Шейла вернулась, выяснилось, что она получила всего два. Странное чувство — писать человеку и не знать, прочтет он твои слова или нет. Все равно что разговаривать с людьми — не мысленно, а по-настоящему — и вдруг, обернувшись, узнать, что их давно нет в комнате. Что происходит тогда со словами? С тем, что не достигает адресата?