— Он невиновен, государыня! Он невиновен! Никто не может ни в чем обвинить благородного Лестера!

— Как, милочка, разве ты сама не сказала, что графу Лестеру известна вся твоя история?

— Разве я сказала это? — повторила несчастная Эми, отбросив всякую заботу о последовательности своих слов и о своих интересах. — О, если так, я низко оклеветала его! Бог свидетель, я знаю, что у него и в мыслях не было причинить мне зло!

— Женщина! — закричала Елизавета. — Я хочу знать, кто толкнул тебя на это! Говори, или мой гнев — а гнев королей подобен пламени — испепелит и уничтожит тебя, как брошенную в печь былинку!

При этой угрозе в душе Лестера проснулись лучшие чувства, и гордость заговорила в нем. Он понял, что навсегда запятнает себя позором, если воспользуется великодушным вмешательством жены, а ее, в награду за такую самоотверженную любовь, оставит во власти негодующей королевы. Он уже поднял голову, чтобы с достоинством благородного человека признать свой брак и объявить себя защитником графини, как вдруг появился Варни, рожденный, по-видимому, для того, чтобы стать злым гением своего господина. Волосы и одежда его были в беспорядке, а лицо взволновано.

— Что это за дерзкое вторжение? — спросила Елизавета.

Варни с видом человека, совершенно подавленного горем и стыдом, простерся у ее ног, восклицая:

— Простите, государыня, простите!.. Меня, меня одного карайте, если я заслужил наказание, но пощадите моего благородного, великодушного, ни в чем не повинного господина!

Эми, все еще стоявшая на коленях, вскочила, увидев рядом с собой этого ненавистного ей человека, и хотела было броситься к Лестеру, но ее сразу остановило выражение нерешительности и даже робости, которое показалось на лице графа, как только появление его наперсника положило начало новой сцене. Она вскрикнула, отшатнулась и стала умолять королеву, чтобы ее заточили в самую глубокую темницу замка.

— Поступите со мной как с самой ужасной преступницей, — восклицала она, — только избавьте от присутствия этого отвратительного, бесстыдного злодея, пока я совсем не лишилась рассудка!

— Но почему, моя милая? — спросила королева, движимая новым чувством. — Что сделал тебе этот вероломный рыцарь? Почему ты так отзываешься о нем?

— Он не только причинил мне горе, не только оскорбил меня! Он посеял раздор там, где должен царить мир. Я сойду с ума, если дальше буду глядеть на него!

— Мне кажется, ты и так уже сошла с ума, — ответила королева. — Милорд Хансдон, позаботьтесь об этой несчастной молодой женщине; поместите ее в безопасное место и передайте в честные руки, пока нам не потребуется ее присутствие.

Две-три придворные дамы, движимые состраданием к столь необычной особе или по каким-то иным побуждениям, изъявили желание присмотреть за ней, но королева резко возразила:

— Нет, леди, не надо. У всех вас, благодарение богу, чуткие ушки и быстрые язычки. Наш родич Хансдон туговат на ухо, а язык его хоть и груб, зато неповоротлив. Хансдон, последите за тем, чтобы никто не говорил с ней.

— Клянусь пресвятой девой! — отозвался Хансдон, поддерживая своей могучей, мускулистой рукой обессилевшую и почти лишившуюся сознания Эми. — Это прелестное дитя. Ваше величество поручили ее грубой, но доброй няньке. У меня она будет в такой же безопасности, как любая из моих милых пичужек дочек.

С этими словами он увел Эми. Она не сопротивлялась — она была почти без чувств. Голова ее склонилась на сильное плечо лорда, его поредевшие в боях кудри и длинная седая борода смешались с ее светло-каштановыми локонами. Королева проводила их взглядом. Самообладание, это столь необходимое для монархов качество, помогло ей справиться с волнением, и, казалось, теперь она желала стереть все следы своей гневной вспышки из памяти тех, кто был ее свидетелем.

— Милорд Хансдон прав, — заметила она. — Он и в самом деле слишком суровая нянька для столь нежного дитяти.

— Милорд Хансдон, — заметил настоятель собора святого Асафа, — я говорю не из желания умалить его достоинства — слишком несдержан в выражениях и иногда приправляет свои речи такими ужасными, кощунственными проклятиями, какие под стать только язычнику или паписту.

— Это у него в крови, господин настоятель, — ответила Елизавета, резко повернувшись к преподобному отцу, — и меня вы можете обвинить в такой же горячности. Болейны всегда отличались горячей кровью и прямотой речи; они спешат высказать то, что у них на душе, не заботясь о выборе выражений. И, право слово, надеюсь, тут нет греха, — я не думаю, чтобы кровь эта сильно остыла, смешавшись с кровью Тюдоров.

Произнося последние слова, она любезно улыбнулась и украдкой перевела глаза, пытаясь встретить взгляд графа Лестера. Ей уже казалось, что она слишком погорячилась, возведя на него необоснованное подозрение.

Однако королева не прочла в глазах графа готовности принять предлагаемое примирение. С запоздалым и горестным раскаянием они были устремлены вслед за несчастной женщиной, которую только что увел Хансдон. Затем Лестер угрюмо уставился в землю с выражением (так по крайней мере показалось Елизавете) не провинившегося, а скорее незаслуженно обиженного человека. Она сердито отвернулась от него и обратилась к Варни: