— Подождите, святой отец, — начала я, но он мягким движением руки остановил меня:

— Обращение «святой отец» в православии не принято. Называйте меня отец Шандор.

— Извините, — я смутилась. Вот дура!

— Ничего. Вы же некрещеная, как я понимаю?

— А что, у меня это на лбу написано? — я не хотела, но вышло это грубовато. Священник не обиделся.

— Просто у меня глаз наметанный. Я в этом приходе уже десятый год…

— Какой?! — воскликнули мы с Синцовым одновременно.

— Да я просто выгляжу молодо. Качаюсь, у меня тут в сарае тренажерник. Зимой — на лыжах обязательно. Плаваю. И супруга расслабляться не дает, — он озорно подмигнул Андрею.

— А сколько же вам лет, отец Шандор? — спросила я, стараясь быть вежливой. Я никак не могла в разговоре с ним выбрать правильный тон.

— Тридцать два, — теперь священник подмигнул мне.

— Так вы Иванова с детства знаете?

— С пятнадцати лет. Говорю вам, хороший был парнишка. А вот семь лет назад попал под дурное влияние.

— К Эринбергу? — спросила я. — Да. К Илье Адольфовичу.

— А откуда он тут взялся, Эринберг этот? — тихо спросил Андрей. Батюшка — удивительно к нему не подходило это обращение — повернулся к нему.

— Этого я не знаю. Но мне иногда казалось, что он — дьявол во плоти. И поднялся сюда из преисподней, смущать прихожан. Здесь добрый был приход, люди замечательные. А сейчас все наперекосяк пошло, — он как-то криво усмехнулся.

Интересно, а он верит в ад и рай? И в дьявола? Ну наверное, подумала я, раз в Бога верит, значит, и в дьявола должен.

— А вы что, в преисподнюю верите? — спросил Синцов, будто прочитав мои мысли.

Священник пристально посмотрел на него. Вот сейчас, когда он не улыбался, а был серьезен, он выглядел на свои тридцать два. Это озорная улыбка его так молодила.

— Это вопрос терминологический, — Ответил он. — Вы же верите в суд, Уголовный кодекс и тюрьму?

— Ну-у… — протянул Синцов.

— Ну, по крайней мере, верите, что эти институты существуют, а?-Да, конечно.

— Но ведь в основе каждой правовой нормы лежит моральная норма, так? И все правовые запреты — «не убий», «не укради» — и так далее, — прежде всего нравственные запреты, так?

— Наверное, — пожал плечами Синцов.

— И десять заповедей — это аналог Уголовного кодекса, так?

— Вы хотите сказать, что тюрьма — это аналог преисподней?

— Примерно. Геенна огненная — это кара, которая ждет нарушителей нравственного закона. Тюрьма — кара для нарушителей закона писаного, что, по сути, тоже есть закон нравственный. Тот, кто не верит в Бога, полагает, что избежит преисподней. Тот, кто не верит в закон, полагает, что избежит тюрьмы. Но мы отвлеклись.

Я бы с удовольствием еще поговорила со священником. Но он пристально смотрел на книгу, которую я держала в руке, — потрепанную Библию, и я показала ее отцу Шандору. Он протянул было руку, но тут же отдернул.

— Откройте ее, — попросил он.

Я послушно распахнула слежавшиеся страницы. Отец Шандор, заложив руки за спину, наклонился к томику и тут же отпрянул.

— Бесовские знаки, — пробормотал он. — Кровью писаны.

—Вы тоже считаете, что кровью? — тихо спросила я. Он кивнул.

— Видел я такие Библии. Не вносите их в храм.

— Почему?

— Они осквернены. Выбросьте ее. Ее сжечь надо.

— Это вещдок, — не согласилась я. Но после того, что он сказал, Библия стала жечь мне руки. В переносном смысле, конечно. Заметив мое замешательство, Синцов отобрал у меня книгу и пролистал.

— А все-таки, что эти символы означают? — спросил он.

Священник неохотно заглянул в открытые страницы.

— Что-то вроде гимна сатанистского: «Ночи Древних ныне соединены с нашими Днями… Их дни стали нашей Ночью, и Их Ночь пусть станет нашим Днём! И Ночи и Дни же эти Да не будут сочтены и до окончания Времён!» — он произносил это певуче, и очень значительно, выделяя слова голосом так, что было понятно, эти слова начинаются с заглавной буквы.

— Вы это читаете? — удивилась я.

— Это каббалистическая криптограмма, — пояснил отец Шандор, — я просто знаю, как она выглядит.

— А это? — ткнул пальцем в бурые строчки Андрей. — «Да здравствует Сатана!»?

Священник содрогнулся.

— Я не могу это произнести, — ответил он. — И так уже грех совершаю. Вам надо в городе это показать, в музее религиоведения. Получите там официальное заключение. И избавьте меня от этого.

— Это что, Эринберг распространял? — спросила я, отбирая у Синцова книгу. — Зачитался, что ли? — сказала я ему.