Торн положил ее рядом с собой, прижал к себе, укрыл.

— А теперь поспи, маленькая моя.

— А моя одежда, — запротестовала она.

Перед тем как погасить лампу, он повернул ее лицо к себе и заглянул ей в глаза.

— Утром мы захотим друг друга снова, даже сильнее, чем сейчас. Без одежды это будет сделать легче.

Она покраснела и слегка задрожала от ожидания.

— Это совсем не грех, хотеть заниматься со мной любовью, — прошептал он, улыбаясь. — Бог дал нам наслаждение, чтобы увеличить радость брака, и это приносит нам детей. Наслаждайся мной, Трилби, и позволь мне насладиться тобой. Никакого стыда в этом нет.

Она чувствовала слабость от того, что желала его так сильно. Это было не очень-то благоразумно. Конечно, где-то внутри она возражала против того, как Торн привел ее к замужеству. Но, когда он держал ее в своих объятиях, Трилби чувствовала удовлетворение всех своих чувств, своего тела. Он был для нее всем, чего она желала, как только он приближался к ней.

Со слабым вздохом она прижалась к нему, уткнувшись в его широкое теплое плечо, и закрыла глаза.

— Да, так хорошо, — прошептал он. — Засыпай. Я тебя измучил, да?

Она подумала, что это было самым замечательным мучением, которое она когда-либо испытывала.

Она прошептала это ему на ухо, когда он погасил лампу, и, наконец, уснула.

Далеко от ранчо Вэнса два человека, укрывшись одним пончо, наблюдали, как поднимается луна. Один человек был очень высокого роста, он играл на флейте. Другой была женщина, тонкая и женственная. Ее голова лежала у него на груди. Она наслаждалась последним вечером с человеком, которого любила.

— О чем была последняя песня? — спросила она, когда он закончил.

— Это одна из многих песен о любви, — сухо ответил Наки. — У нас их бесчисленное множество. Мужчины всегда стараются уговорить женщин в своих вигвамах развести огонь, приготовить еду и родить детей.

Дети. У нее никогда их не будет, потому что дети двух разных рас нежелательны в этом мире. Эта мысль опечалила ее.

— Если бы я была женщиной-апачи, я могла бы жить с тобой.

— Мне нужно было бы заплатить за тебя несколько лошадей, — напомнил он ей, — а твой брат никогда бы не согласился.

— Мой брат ужасный человек.

— А твой отец похож на него?

Она вздохнула.

— Боюсь, что да. Но моя мама похожа на меня. Она противница старых взглядов. Она считает, что у женщин есть ум и что женщинам должны разрешить голосовать, — добавила Сисси.

— Апачи тоже не голосуют, — он коротко рассмеялся — Это наша земля, наша страна, а нам отказали в праве голоса.

— Многие несправедливости следует исправить.

— Да, действительно так.

Сисси спокойно стояла в его объятиях, между ними царил мир и спокойствие.

— Я должна уехать завтра.

— Мудрое решение. Мне становится все труднее уходить от тебя, когда мы расстаемся.

— Для меня это так же трудно.

Он приподнял ее подбородок, чтобы видеть ее глаза при свете луны.

— Ты бы хотела спать со мной, да? — прошептал он.

— Да, — честно ответила она.

— И я тоже, — Наки вздохнул. — Как было бы хорошо, если бы ты была апачи.

— Или если бы ты был белым, — она потянулась к нему и поцеловала в уголок губ. — Наки, не мог бы ты поехать в Луизиану со мной?

Он приложил палец к ее губам.

— Никогда не произноси мое имя. Это табу у нас. Имя имеет власть.

Сисси улыбнулась.

— Ты слишком суеверен.

— Это досталось мне по наследству, — он погладил ее длинные волосы. — Я не могу уехать отсюда. Я не смогу жить на Востоке. Это невозможно. Я принадлежу этой земле.

— Тогда бы могла остаться я, — храбро сказала она.

— И жить в примитивной лачуге в резервации? — грустно спросил он. — Где к тебе относились бы, как к заразной больной? У нас ненавидят белых.

Сисси застонала.

— Почему все так получается?

Он пожал плечами.

— Кто может ответить? — голос его был печальным. — Мы с тобой похожи, ты и я. Как мы нашли дорогу друг к другу, не знаю. Но моя жизнь будет пустой без тебя.