— Да в чем же дело?!! — заорал Борис Лаврентьевич, швыряя в сердцах в старика скомканным ночным колпаком и садясь на кровати. — Пожар, что ли? Толком говори, орясина пскопская!

— Из дворца посыльный, батюшка! Говорит: бунт!..

Сон слетел с Челкина, будто его и не было.

Бунт? Неужели Дума устала заниматься говорильней и отважилась на открытое выступление? Ну все — хватит миндальничать с этими доморощенными демократами! Слава богу, они первыми решились на выступление и этим шагом взяли всю ответственность на себя. Теперь Европа и пикнуть не посмеет! Раздавить, расстрелять нечисть! Чтобы и духу не осталось от этого осиного гнезда на Святой Руси…

— Чего расселся здесь, старый пень? — накинулся он на ни в чем не повинного старика, выскакивая из постели и шаря глазами в поисках халата. — Зови посыльного скорей! Стой!.. Шлафрок подай, развалина ты этакая!.. Ленту, ленту давай!..

Не попадая руками в широкие рукава халата, услужливо подставленного лакеем, нацепляя поверх него ленту ордена Андрея Первозванного, Борис Лаврентьевич корил себя за то, что категорически запретил сообщать все значительные новости по поминальнику, хорошо помня слова английской пословицы: «Не заводите дела поблизости от Белла»… Теперь вот сам обжегся…

— Все, все… Веди! — оттолкнул он старца, трясущимися руками поправляющего рыжую волосяную накладку на сиятельной плеши, по мнению Челкина, его совсем не украшавшей и потому тщательно скрываемой от посторонних взглядов.

Однако успел еще кокетливо бросить взгляд в огромное зеркало: все ли в порядке…

Посланцем оказался не кто иной, как столичный обер-полицмейстер, барон фон Лангсдорф, назначенный самим «благодетелем» не далее чем две недели назад. Войдя в покои светлейшего, главный полицейский лихо прищелкнул каблуками, козырнул и выпалил, едва дождавшись милостивого кивка хозяина:

— Осмелюсь доложить, ваша светлость: в столице бунт!

— Кто? Где? — отрывисто поторопил своего выдвиженца Борис Лаврентьевич, уже зная ответ. — Какими силами располагают?

— Гвардия-с, ваша светлость! — довольный собой, доложил Николай Генрихович: как же, далеко не у каждого из его предшественников служба начиналась с такого важного происшествия, как подавление бунта, несомненно, быстрое и решительное. — Захвачены Финляндский и Варшавский вокзалы, Арсенал, телецентр, Северная электростанция…

— Стой! — возопил' Челкин, не веря собственным ушам. — Какая еще гвардия? Почему гвардия?..

— Лейб-гвардия, ваша светлость! — сияя, словно надраенный самовар, ответил обер-полицмейстер. — По моим данным — офицеры Семеновского, Измайловского, Ее Величества Уланского, Конногвардейского…

— А что Дума? — задал глупейший вопрос ошеломленный вельможа. — Дума-то что?

— Дума спит-с! — рявкнул, вытягиваясь в струнку, что при его объемистом пузе было непросто, фон Лангсдорф. — По сообщениям постов…

— Так что вы говорите захвачено? Арсенал?..

Светлейший собственноручно, не доверяя лакею и полицейскому, разинувшим рот от подобного невиданного зрелища, раздернул в стороны шторы, пыхтя взгромоздился на стоящее у окна кресло и с дребезжанием распахнул створки окна, выходящего как раз на Неву. Вместе с прохладной утренней сыростью в опочивальню ворвались звуки редких одиночных выстрелов и коротких очередей, явственно доносящиеся с севера…

— Николаевский вокзал удалось отбить силами казаков, размещенных неподалеку и поднятых по тревоге, в районе Царскосельского сейчас идет перестрелка… — продолжал бубнить обер-полицмейстер, начиная соображать, что сообщил светлейшему что-то явно не то, что тот ожидал услышать. — Электростанция…

— Срочно обесточить все станции связи! — приказал Борис Лаврентьевич, не слезая с кресла, лишь запахнув поплотнее полы халата. — Перевести все полицейские радиостанции на резервную волну, а армейские — глушить к чертовой матери! Что там с телецентром?..

— Там идет бой, ваша светлость! Вещание прекращено.

— Срочно отбить, во что бы это ни стало! Людей и патронов не жалеть! До установления полного контроля — обесточить. Какими силами мы, то есть верные Престолу, располагаем в столице?..

Военный совет был собран в Алексеевском зале, стены которого украшали портреты полководцев и государственных деятелей эпохи правления этого великого императора, надменно, хотя и слегка недоуменно, взиравшие из своих роскошных рам на разношерстный сановный люд, подобострастно склонявшийся перед медноволосым плотным мужчиной средних лет.

— Ну и… — Вальяжно откинувшись на высокую спинку кресла, очень напоминавшего трон, Борис Лаврентьевич, окинул своим рыбьим взглядом собравшихся. — Каковы наши успехи на данный момент времени?..