Шрифт:
— А Московский полк нам в тыл не ударит, случаем? — Палец полковника уперся в казармы полка, расположенные на пересечении Сампсониевского проспекта и Литовской улицы. — У нас на собрании ведь никого из московцев не было…
— Не стоит волноваться, — легкомысленно махнул рукой князь. — Их командир великий князь Николай Петрович, добрейший человек, терпеть не может Челкина— и конечно же станет держать нейтралитет до конца. До развязки, — поправился он. — Меня лично больше волнуют гродненские гусары.
Да, Бежецкого они волновали не меньше. Хотя лейб-гвардии Гродненский гусарский полк и относился к «старогвардейским» полкам, в среде столичных гвардейских полков он все еще считался «чужаком». Что делать? Гродненские гусары традиционно квартировали в Варшаве и были переведены в столицу всего лишь двенадцать лет назад повелением Александра IV, благоволившего своим бывшим однополчанам и поэтому оказавшего им медвежью услугу. Их место в Царстве Польском занял Сумской гусарский полк, еще в тридцатые годы его величеством Алексеем Николаевичем за отличия в Британской кампании переведенный в ранг гвардейского.
Гродненские гусары и поселены были на отшибе, в казармах, отстроенных на месте Покровских церковных садов, за что и получили язвительное прозвище «садовников», бесившее их до крайности и ставшее поводом к бесчисленному множеству дуэлей, а то и вульгарного мордобоя по пьяной лавочке. Лет через двадцать-тридцать все шероховатости, конечно, сгладились бы сами собой, но… Вероятность того, что, наплевав на гвардейскую солидарность, гродненцы решат отплатить за все шуточки и подначки «петербуржцев», была велика.
— Жаль, что ваш друг Бекбулатов погиб, Александр Павлович, — продолжал Вяземский. — Он-то легко нашел бы к ним ключик…
Бежецкий досадливо дернул плечом: любое воспоминание о кошмарном штаб-ротмистре, едва не отправившем его к праотцам в прошлом году, было неприятно, как скрип металла по стеклу. Деликатный князь решил не развивать скользкую тему — многие в гвардии да и во всем городе, знали о том, как дружны были офицеры, — и замолчал, чертя какие-то сектора на своей карте. Однако воспользоваться минутой тишины, чтобы собраться с мыслями перед «делом», Александру не удалось.
— Извините, Александр Павлович, — осторожно тронул его за рукав Петенька Трубецкой. — У меня не было времени объясниться с вами относительно…
— О чем вы, поручик?
— Я о том аресте… Я не знаю, каким чудом вы оказались на свободе, но, поверьте, искренне рад этому… Вы, наверное, теперь не подадите мне руки, ведь я совершил подлость…
Александр вспомнил, что говорила ему Маргарита об аресте близнеца.
— Бросьте, князь! Я и забыл об этом, — заверил Трубецкого Бежецкий, хотя мозг сверлила мысль: «А близнец-то забыл ли?» — Поэтому вот вам моя рука!
Петенька схватился за протянутую руку, как утопающий за соломинку, преданно, по-собачьи глядя в глаза своего кумира.
— И вообще, поручик. — Александр украдкой поморщился. — Лучше выбросьте-ка из головы все эти глупости… Скоро в бой.
Почти в этот самый момент грузовик замедлил ход и остановился, по пологу кузова требовательно постучали, и голос Ладыженского сообщил:
— Приехали, господа. Пора…
24
— Ваша светлость! Ваша светлость!..
Борис Лаврентьевич с трудом разлепил глаза и с огромным недоумением уставился на трясущегося без малого восьмидесятипятилетнего лакея Евграфыча, настоящего патриарха, «ходящего» за «барином» с незапамятных времен. На светящемся табло часов только что выскочили несуразные розовые цифры «4:12».
«Чего четыре — дня или ночи? — с трудом, словно несмазанные шестеренки, ворочались, просыпаясь, мозги всесильного князя. — Хотя… Четыре дня это вроде бы шестнадцать…»
Словно в подтверждение, сквозь щель неплотно сдвинутых гардин пробивался синий предрассветный луч.
— Беда, ваша светлость!..
— Какого черта ты, старый, меня будишь в такую рань?! — взбеленился, окончательно просыпаясь, светлейший. — В дворники захотел? В истопники? Я вот тебе дам, хозяина ни свет ни заря будить! В богадельню, сегодня же! Сей момент!..
Старик медленно и раздельно, словно огромная кукла-марионетка, заржавевшая в сочленениях, рухнул на колени, дробно грохнув ветхими костями об пол, однако упрямо продолжал талдычить свое:
— Беда, батюшка! Не гневись ты на старика никчемного, беда!..