Шурка ударил кулаком по подлокотнику. Сейчас он ненавидел и пусковик, и мусорщик, и узлы и агрегаты, и Пандема, который может все исправить без усилия — и тем не менее наблюдает за Шуркиными потугами, как воспитатель наблюдает за малышом, пока тот тщетно пытается поставить кубик на кубик…

Тогда он выругался сквозь зубы, смачно, впервые за много лет; с каждой произнесенной тирадой картинка на сетчатке становилась яснее и контрастнее, будто с нее сдували пыль. Шурка ругался самозабвенно, цинично и зло; возможно, его самодеятельные ругательства сыграли роль мозговых витаминов. Как бы там ни было, но, прервав на полуслове поток брани, Шурка снова взялся выхватывать из динамической модели один фрагмент за другим. Он отдавал команды, беззвучно шевеля губами; первые пять «тыков» оказались в пустоту, на шестой раз мусорщик вдруг замер, будто принюхиваясь, и это его промедление позволило Шурке провести лихорадочную операцию «стопа». Мусорщик попробовал было спорить — но покрытый потом Шурка уже почти владел ситуацией; мусорщик посомневался для приличия и сам себе выдал команду на прекращение деятельности.

Семь с половиной драгоценных минут ушло на то, чтобы восстановить пусковик. К моменту, когда проклятый мусорщик отбыл наконец на орбиту, Шурка полулежал в кресле, измочаленный и мокрый, с презрительной усмешкой на запекшихся губах, опустошенный, злой и страшно собой довольный…

Так продолжалось целых полторы минуты.

Потом война прежде безотказной техники и золотого инженера Шурки Тамилова возобновилась на новом витке.

— …Если я вижу решение проблемы — почему ее не видишь ты?

Ким отжимался от поросшего травой пола. Десять… двадцать…

— Если я вижу выход, Пан, то ты и подавно должен его видеть. Никаких крайностей; мир, где есть боль, но не запредельная. Мир, где есть смерть… но только для тех, кому жить очень уж надоело. Понимаешь? И стимул для развития, и спокойствие, и свобода. И конкуренция, почему нет? Может быть, даже наказания… Ты ведь не мамка, которая, будь ее воля, не подпустит к ребенку даже насморка… Но ты и не судьба, равнодушно бьющая по голове. Что-то другое… Например, разумный строгий отец. Гармония… Почему нет? Шестьдесят восемь, шестьдесят девять, семьдесят…

Ким поднялся. Машинально отряхнул ладони — хотя они оставались такими же чистыми, как и до соприкосновения с травой.

— Если я вижу, — пробормотал вслух, — почему не видишь ты?

Он бросил пульт не глядя — его мягко поймала полупрозрачная поверхность, умевшая быть и столом, и экраном, и полем для очередной настольной игры; сегодня это «Джангл», мы в восторге от закона джунглей на игровом столе… Впрочем, во всех популярных играх — их и до «Джангла» было полно — побеждает самый быстрый и самый жестокий…

— …Значит, ты видишь еще что-то. Недоступное мне. Допустим, разум чахнет без принципиально новых, необъясненных явлений. Ну так сымитируй эти явления! Сыграй с человечеством в игру! Не можешь ведь ты, в самом деле, на равных общаться с моим скучающим сыном Ромкой, объяснять ему, что потребность в развитии включает в себя и потребность испытать себя на пределе сил… Устрой аквариум, где есть как будто бы жестокая слепая судьба, как будто бы рок, пусть это будет не детский мир — но спортивная площадка… В спорте ведь тоже есть свои условности, есть соревнование, есть развитие на пределе сил, но в спорте — как правило — не убивают…

Мини-ресторан напомнил, что пора обедать. Стол под натуральной льняной скатертью был уже накрыт; есть не хотелось. Ким сидел, тупо глядя, как поднимается пар над нежным мясом — тем, что родилось в пробирке и никогда не было живым существом.

— Вещи — место, — сказал Алекс Тамилов.

— Что? — рассеянно переспросила Александра.

— «Вещи — место», такая последняя дизайнерская находка. Любую новую вещь ты фиксируешь на положенном ей месте в нужном положении и вводишь в память дома… И с этих пор по специальной команде с пульта все вещи перемещаются на заданные тобой позиции… Неплохо бы мне такую штуку лет тридцать назад. Или сорок. Мы с матерью вечно воевали за порядок в моей комнате… Вернее, это она воевала за порядок, а я воевал за свободу… Что мы делаем сегодня вечером?

— У меня встреча, — все так же рассеянно сказала Александра. Небольшое зеркало на ее столике было на самом деле экраном — Александра поворачивала свое виртуальное изображение так и эдак, тут же примеряя на двойника прически, косметику, цвет волос.

— Жаль, — подумав, сказал Алекс. — Почему-то я именно сегодня рассчитывал на семейный уют.

— Позови Юльку… Или напомни Шурке, что у него есть отец.

— Аля, — сказал Алекс, останавливаясь за спиной жены, благо «зеркало» его не отражало. — Как ты думаешь, количество зла на земле как-то связано с количеством добра?

— Конечно, — сказала Александра, за много лет замужества привыкшая легко соглашаться с супругом, пропуская при этом его слова мимо ушей. — Я так думаю, что чем больше добра, тем меньше зла…

— А я так не думаю, — сказал Алекс, глядя на ту, другую Александру, мерцающую в глубине экрана. — Я думаю, что добро и зло уравновешивают друг друга… А значит, чем больше добра, тем больше и зла.

— Интересно, — пробормотала Александра, принимаясь приводить свое лицо в соответствие с виртуально подобранным образом. — Очень интересно…