Король подошел к священнику поближе, потому что с трудом разбирал его речь. Он не стал садиться, а лишь оперся рукой о стол.

Было заметно, что король приготовился слушать с огромным вниманием.

– Умирающий начал свою исповедь, но не успел он произнести и нескольких слов, как я его остановил.

«Вы – Жерар Тардье, – сказал я ему, – я не могу слушать вас дальше».

«Почему?» – спросил умирающий.

«Потому что я Доминик Сарранти, сын того, кого вы обвиняете в краже и убийстве».

И я отодвинулся от него вместе с креслом.

Но он удержал меня за полу моей рясы!

«Отец мой! – проговорил он. – Само Провидение привело вас ко мне. Если бы я знал, где вас найти, я бы приказал это сделать, чтобы вы услышали мою исповедь… Монах! Это мое преступление, и я открываю эту тайну вам. Сын! Я возвращаю вам невиновность вашего отца. Я скоро умру. После моей смерти расскажите обо всем, что от меня узнаете…».

И он, ваше величество, поведал мне ужасную историю: он обокрал сам себя, чтобы подозрения пали на моего отца, который в тот день, будучи замешан в заговоре против вашего брата, оказался вынужден бежать.

Затем он взялся за преступление, настоящее преступление, государь!..

– Как вы можете все это мне говорить, сударь, если узнали это на исповеди и, значит, обязаны молчать.

– Позвольте мне договорить, ваше величество… Клянусь, что я не введу вас в грех. Я один рискую погубить свою душу…

или, вернее, – Господи Боже мой! – уже погубил! – прибавил он, подняв глаза к небу.

– Продолжайте, – разрешил король.

– Жерар Тардье рассказал мне, как, уступая уговорам своей сожительницы, решил отделаться от двух своих племянников.

Разумеется, такое решение далось ему не без колебаний, борьбы, угрызений совести. И все же он решился… Двое соучастников распределили роли: он взял на себя мальчика, она – девочку. Он преуспел, бросив племянника в пруд и забив его веслом…

– Как ужасно то, что вы мне рассказываете!

– Да, сир, это ужасно.

– И вы обязаны представить мне доказательства своих заявлений.

– Я представлю вам доказательства, государь. Итак, женщине убить девочку не удалось. В ту минуту, когда она готова была зарезать несчастную крошку, на крики примчался пес, сорвавшийся с цепи; он разбил окно, вцепился женщине в горло и задушил ее. Обливаясь кровью, девочка бежала…

– Она жива? – спросил король.

– Не знаю. Ваша полиция ее похитила, дабы убрать свидетеля невиновности моего отца.

– Сударь! Даю вам слово дворянина, что справедливость будет восстановлена… Но где доказательства?!

– Вот они! – сказал монах, вынимая из кармана манускрипт.

Он с поклоном передал королю свиток, на котором было написано:

«Это моя главная исповедь перед Богом и людьми, которая может быть в случае необходимости предана гласности после моей смерти.

Жерар Тардье».

– Как давно у вас эта бумага? – поинтересовался король.

– Она была при мне все время, сир, – признался монах. – Убийца отдал ее мне, думая, что скоро умрет.

– И, имея эту бумагу, вы ничего не сказали, не представили ее судьям, не дали ее мне?

– Ваше величество! Разве вы не видите, что здесь написано:

исповедь преступника могла быть предана гласности лишь после его смерти.

– Он, стало быть, умер?

– Да, государь, – кивнул монах.

– Давно?

– Три часа назад; именно столько времени мне понадобилось, чтобы добраться из Ванвра в Сен-Клу.

– Должно быть, самому Господу стало угодно, чтобы негодяй умер вовремя.

– Да, я думаю, что Господу была угодна его смерть, ваше величество… Однако, – продолжал монах, опускаясь на одно колено, – я знаю человека столь же ничтожного, еще большего негодяя, чем этот.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил король.

– Я хочу сказать, что господин Жерар умер не своей смертью, ваше величество.

– Он покончил с собой? – вскричал король.

– Нет, государь, он был убит!

– Убит?! – изумился король, и вдруг его словно озарило. – Кто же его убил?

Монах вынул из-за пазухи нож, которым он убил г-на Жерара, и положил его к ногам короля.

Нож был в крови.

Рука монаха тоже была в крови.

– О! – вскрикнул король и отпрянул. – Значит, убийца – это…

Он не смел договорить.

– …это я, ваше величество! – понурился монах. – Это был единственный способ спасти честь и голову моего отца. Эшафот уже стоит, государь Прикажите, и я взойду на него.