– Отлично понял! – отвечал Голубок. – Отлично! – повторил он, выпятив грудь, как человек, гордый собственной понятливостью.

– А теперь, – строго сказал г-н Жакаль, – должен вас предупредить: за арестованных отвечаете головой.

В эту минуту в дверь кабинета постучали.

– Это, вероятно, один из ваших будущих пленников. Ступайте скорее за своими людьми.

– Бегу! – рявкнул Голубок, одним прыжком выскочив в коридор.

Господин Жакаль опустил за ним портьеру, уселся в кресло и сказал:

– Войдите!

Секретарь ввел Овсюга.

Поклонник дамочки, сдававшей внаем стулья в церкви Сен-Жак-дю-О-Па, долговязый и бледный под стать Базилю, степенно вошел в кабинет, кланяясь г-ну Жакалю, словно алтарю.

– Вы меня вызывали, благороднейший хозяин? – спросил он скорбным голосом.

– Да, Овсюг, вызывал.

– Чем я могу иметь честь быть вам полезным? Вы знаете, что моя жизнь в вашем распоряжении.

– Это мы сейчас увидим, Овсюг. Прежде скажите, был ли у вас повод для недовольства мною с тех пор, как вы на службе?

– О Всевышний Господь! Никогда, достойнейший хозяин! – поспешил заверить елейным голосом любовник Барбетты.

– А я, Овсюг, имею веское основание быть вами недовольным.

– Дева Мария! Неужто это возможно, добрый мой хозяин?

– Более чем возможно, Овсюг: так оно и есть, и это доказывает, что вы оказались неблагодарным.

– Пусть Бог, Который меня слышит, – медовым голосом пропел иезуит, – ниспошлет мне смерть, если я хоть раз забыл о ваших милостях.

– Вот именно, Овсюг, я боюсь, как бы вы их не забыли.

Напомните-ка мне, дабы я убедился, что у вас хорошая память.

– Славный мой хозяин! Неужели, по-вашему, я могу забыть, как меня арестовали на улице Сен-Жак-дю-О-Па у церковной двери, после того как я прихватил серебряный крест и золоченый потир 25 ; и быть бы мне на каторге, если бы не ваша отеческая забота, благодаря которой я выпутался из этой грязной истории.

– С того дня, – сказал г-н Жакаль, – я приобщил вас к службе. Как же вы себя показали?

– Однако, благороднейший хозяин… – – перебил его Овсюг.

– Не прерывайте меня! – строго предупредил г-н Жакаль. – Я все знаю. Вот уже полгода вы работаете на папашу Ронсена из Конгрегации.

– Я действую в интересах нашей Святой Церкви! – набожно выговорил Овсюг, с глуповатым видом устремив взгляд к потолку.

– Странно вы понимаете ее интересы! – с притворным возмущением воскликнул г-н Жакаль. – Ведь папаша Ронсен и его Конгрегация утянули за собой в пропасть господина де Виллеля, а тот – кабинет министров! Таким образом, вы, несчастный человек, сами того не зная – так мне думается! – стали возмутителем общественного порядка и, не подозревая того, пошатнули трон его величества.

– Возможно ли это? – вскричал Овсюг, растерянно глядя на г-на Жакаля.

– Вы, разумеется, слышали, что кабинет министров сменился нынче утром? Знайте, что вы явились одной из причин этой административной революции. Вас объявили опасным преступником, и я решил, пока в столице не утихнет шум, поместить вас в надежное место, где вы могли бы спокойно собраться с мыслями.

– Ах, добрейший мой хозяин! – вскричал Овсюг, бросаясь г-ну Жакалю в ноги. – Клянусь Богом Всемогущим: ноги моей не будет в Монруже.

– Слишком поздно! – возразил г-н Жакаль, поднимаясь и протягивая руку к звонку.

– Смилуйтесь, добрейший хозяин! Смилуйтесь! – взвыл Овсюг, заливаясь горькими слезами.

Вошел Голубок.

– Смилуйтесь! – повторил Овсюг, вздрогнув при виде непреклонного полицейского: он знал, в каких случаях начальник прибегал к помощи Голубка.

– Слишком поздно, – сурово проговорил г-н Жакаль. – Встаньте и следуйте за этим человеком.

Овсюг заглянул в недовольное лицо г-на Жакаля и, понимая, что спорить бесполезно, последовал за полицейским, сложив руки, как и подобало мученику.

Когда Овсюг вышел, г-н Жакаль снова позвонил.

Вошел секретарь и доложил о Карманьоле.

– Пусть войдет, – кивнул г-н Жакаль.

Провансец не вошел, а влетел в кабинет.

– Что вам угодно, патрон? – пропел он.

– Сущие пустяки, Карманьоль, – отвечал г-н Жакаль. – Сколько за вами числится обычных краж?

– Тридцать четыре: ровно столько, сколько мне лет, – весело проговорил Карманьоль.

– А со взломом?

– Двенадцать: сколько месяцев в году, – в том же тоне отвечал марселец.