– Рвите, рвите! – приговаривала та. – К несчастью, я помню его назубок.

– Значит, вам мало было за мной шпионить, вы еще распечатываете мои письма или взламываете мои замки? – покраснев от злости, взревел Камилл.

– Да… Ну и что?.. Да, я за тобой шпионю, распечатываю твои письма, взламываю замки! Так ты меня еще не знаешь, несчастный? Не знаешь, на что я способна? Посмотри мне в лицо.

Разве я похожа на женщину, которой можно безнаказанно изменять?!

Несмотря на соблазнительную внешность, креолка была страшна в гневе. Художник при виде затравленного выражения ее глаз и застывшего лица непременно написал бы с нее Медею или Юдифь.

Камилл отпрянул, не находя что ответить. Но он чувствовал, что положение осложнится, если молчание затянется еще хоть на минуту, и попытался взять лестью.

– Как ты хороша сейчас! – воскликнул он. – Ты только посмотри на себя и сравни с другими женщинами. Да нет ни одной краше тебя! А разве кого-нибудь любят больше тебя?

– Мне и не нужно, чтобы меня любили больше, – гордо возразила креолка. – Я хочу, чтобы меня любили одну.

– Именно это я и имел в виду! – подхватил Камилл.

– Неужели? – возмутилась Долорес. – Теперь, когда доказательства у меня в руках, ты станешь отрицать, что имел интрижку с этим ничтожным созданием?

Слово «создание», сказанное в адрес его любимой Сюзанны, покоробило Камилла. Он насупился и ничего не ответил.

– Да, – повторила Долорес, да, с ничтожным созданием!

И эпитет, и это слово прекрасно подходят! О, я знаю ее не хуже вас, даже лучше, может быть; для этого мне хватило одного вечера.

По непонятной причине последние слова смутили говорившую, хотя ничего особенного она вроде бы не сказала.

Камилл заметил ее промах и сейчас же им воспользовался.

– Послушай, – сказал он жене, – хотя то, что я тебе скажу, неделикатно, я не стану отрицать, что Сюзанна в меня влюблена.

– Значит, она тебя любит?! – вскричала креолка. – Ты признаешь, что эта правда?

– Не в нашей власти, дорогая моя, внушить или не внушить любовь, – отвечал Камилл. – Больше того, – философски проговорил он, – разве мы вольны любить или не любить?

– А ты любишь мадемуазель де Вальженез, да или нет? – спросила Долорес; она не хотела, чтобы Камилл выскользнул у нее из рук.

– Я ее не люблю… Вернее, любить можно по-разному. Это сестра моего друга, и я ее не ненавижу.

– Любишь ли ты мадемуазель Сюзанну де Вальженез как женщину? Спрошу еще яснее: мадемуазель Сюзанна де Вальженез – твоя любовница?

– Любовница?

– Раз я твоя жена, она может быть только любовницей.

– Нет, разумеется, она мне не любовница.

– И ты не любишь ее как женщину?

– Как женщину? Нет.

– Хотелось бы верить.

– Это замечательно! – молвил Камилл, протягивая жене руки.

– Погоди, Камилл. Я хотела бы тебе поверить, но мне необходимо получить доказательство.

– Какое?

– Давай уедем.

– Как – уедем? – удивился Камилл. – С чего нам уезжать?

– Потому что непорядочно морочить голову мадемуазель де Вальженез. Она тебя любит, как ты говоришь, стало быть, она надеется. Ты ее не любишь: она страдает. Есть способ положить конец и надежде, и страданию: уехать.

Камилл попытался все свести к шутке.

– Я готов допустить, что отъезд будет выходом из этого положения, – сказал он. – Пример тому мы находим во многих комедиях. Но куда поехать – вот в чем вопрос.

– Мы поедем туда, где нас любят, Камилл. А где нас любят, там и есть наша настоящая родина. Я готова следовать за тобой куда пожелаешь – за сотню лье от Франции, за тысячу лье – только уедем!

– Да, конечно, – ответил Камилл. – Я и сам давно хотел предложить тебе съездить в Италию или в Испанию, да боялся твоих упреков.

– Моих упреков?

– Да. Пойми же! «Я жил многие годы в Париже и почти все здесь видел, – говорил я себе, – но она, моя бедняжка Долорес, как все девушки нашей страны, давно вынашивала эту сладкую мечту – увидеть Париж и умереть, – не разбужу ли я ее раньше чем кончится ее сон?»

– Если тебя удерживало лишь твое деликатное внимание, Камилл, то мы можем ехать: я увидела в Париже все, что хотела посмотреть.

– Будь по-твоему, дорогая, – сказал Камилл, – мы уедем.

– Когда?

– Когда хочешь.

– Завтра.

– Завтра? – растерялся американец.

– Ну да, если вас в Париже держит лишь опасение потревожить мой сладкий сон.

– Да, да, меня ничто не держит, это верно, – подтвердил Камилл. – Но уложить вещи – дело непростое, одного дня будет мало. Завтра! – повторил Камилл. – А покупки, а визиты, а расчеты?