Бумаги представляли собой свернутые в трубку ассигнации.

Всего их оказалось на сумму примерно в полмиллиона франков и тянули на полтора ливра по четыре су.

Письма были политической корреспонденцией и датированы 1793 – 1798 годами.

Вероятно, капитан с презрением относился к бумагам и письмам периода Революции. Убедившись в том, что перед ним именно такие бумаги и письма, он ловко пихнул ногой ящик, и тот захлопнулся, чтобы снова показать свои внутренности не раньше чем лет через тридцать, как и произошло только что.

Но особое внимание капитан уделил сундуку, в котором Петрус держал письма Регины.

Как мы уже сказали, письма эти хранились в небольшом металлическом ларце прекрасной работы времен Людовика XIII.

Ларец был вделан в сундук и не вынимался – хорошая мера предосторожности на тот случай, если бы какого-нибудь любителя соблазнил этот образец слесарного искусства.

Капитан, без сомнения, был ценителем такого рода редких вещиц. Он попытался вынуть ларец – несомненно, чтобы поднести его к свету, – но убедился в том, что тот не вынимается, и осмотрел различные его части, а особенно тщательно – замок.

Сундук занимал его до тех пор, пока он не услышал, что карета Петруса остановилась перед домом.

Капитан поспешно захлопнул сундук, схватил первую попавшуюся книгу и бросился на козетку.

Петрус вошел в прекрасном расположении духа: он только что частично расплатился со своими поставщиками; и каждый из них был тронут тем, что господин виконт Эрбель потрудился лично привезти ему деньги, за которыми кредитор и сам был готов явиться к господину виконту, в слове которого, кстати сказать, никто не сомневался.

Кто-то из них заикнулся о предстоявшей распродаже, но Петрус, слегка покраснев, отвечал, что это ошибка: ему вздумалось было обновить мебель, но при мысли, что для этого придется проститься со старой, он передумал и раскаялся в своем намерении.

Собеседник восхитился добрым сердцем господина виконта и предложил свои услуги на тот случай, если тот все-таки решит обновить свою обстановку.

Петрус привез обратно около трех тысяч франков и получил новый кредит на пять месяцев.

Ну, уж за пять месяцев он заработает сорок тысяч франков!

Восхитительное всемогущество денег!

Благодаря пачке банкнот, которую видели у Петруса в руках, он мог теперь накупить мебели тысяч на сто и получить кредит – хоть на три года! А с пустыми руками он не сумел бы добиться и двухнедельной отсрочки на уплату мебели, которую уже купил.

Молодой человек протянул капитану обе руки; его сердце было переполнено радостью, и последние угрызения совести улеглись.

Капитан, казалось, с трудом оторвался от книги и на восторженные слова крестника только и сказал:

– В котором часу ты завтракаешь?

– Да когда пожелаете, дорогой крестный, – отвечал тот.

– Тогда идем завтракать! – предложил Пьер Берто.

Но прежде Петрус хотел кое-что узнать. На звонок вошел Жан.

Петрус обменялся с ним многозначительным взглядом, и тот утвердительно кивнул.

– Что же? – спросил Петрус.

Лакей указал глазами на моряка.

– Давай, давай! – поторопил его Петрус.

Жан подошел к хозяину и из небольшого бумажника русской кожи, будто предназначенного для этого дела, достал небольшое кокетливо сложенное письмецо.

Петрус выхватил его у лакея, распечатал и пробежал глазами.

Потом вынул из кармана похожий бумажник, взял оттуда письмо, полученное, очевидно, накануне, заменил его только что прочитанным. Петрус подошел к сундуку, отпер небольшим ключиком, который носил на шее, железный ларец, торопливо поцеловал письмо и уронил его в потайное место.

Затем снова тщательно запер ларец, обернулся к пристально следившему за ним капитану и сказал:

– Теперь, если хотите, можно и позавтракать, крестный…

– Еще бы не хотеть! Уже десять часов!

– В таком случае коляска внизу, и теперь я приглашаю вас на студенческий завтрак в кафе «Одеон».

– К Рисбеку? – уточнил моряк.

– Ага! Вы его знаете?

– Дорогой мой! – проговорил моряк. – Рестораны и философы – вот что я изучал досконально, и докажу это, сделав на сей раз заказ самостоятельно.

Крестник и крестный сели в коляску и вскоре вышли у кафе Рисбека.

Моряк без колебаний взошел по лестнице во второй этаж и, отодвигая карту, которую протянул ему лакей, приказал: