И потом мостик этот, — когда еще строили в первый раз, то как-то не потрафили, — сделали его торчком, так что въезд на него возвышался на целый аршин над землей. Думали, очевидно, потом и скат к нему приделать, чтобы можно было хоть въехать на него, но не собрались.

Поэтому каждый раз начинали починку с того, что валили перед мостиком хворост и солому в трясину, причем всегда ругали тех, кто этот мостик строил, и рассуждали о том, как нужно было бы его построить.

— До чего народ непутевый. Заместо того, чтобы сразу сделать хорошо, они попыряли кое-как — и ладно. Что ж, для обчества, значит, — сойдет! — говорили мужики, сваливая солому в трясину и топчась по ней голыми ногами с засученными штанами.

Но так как дома у всех были свои дела, а это дело было общественное, то есть не их собственное, то каждый больше делал вид, что он старается лучше всех, чтобы, наморившись, сказать: «Ну, я свое отворочал до поту, пойтить скотине корму дать».

А потом сами же путаются и вязнут в этой соломе и хворосте или сворачивают от греха прямо в трясину и объезжают стороной мостик, дергая лошадь за вожжи и поглядывая на него со злобой и недоброжелательством.

— Расселся тут на самой дороге, и объезжай его, черта. Какие это головы мостили? Настроили тут!

С колодезем было то же. Весь его затянуло зеленой тиной, которая развевалась в нем от движения воды точно кисея. Вычистить его, по мнению всех, почти ничего не стоило, всего и работы на полчаса: прочистил канаву и ключ раскопал, только всего и дела.

И, конечно, если бы этот колодезь принадлежал кому-нибудь одному, он десять раз уж сделал бы это. Но так как колодезь принадлежал всей деревне, то каждый надеялся, что общество сделает: почему непременно он должен чистить, когда другие не чистят? Он вычистит, а те, ничего не делавши, будут пользоваться?!

В это воскресенье сразу же после обедни пришло более половины народа.

— Время еще много, мы и колодезь и мостик этот обделать успеем, — говорили одни.

— Время много, — соглашались другие, посмотрев на солнце.

Пришедшие бросили свои лопаты на зеленый бугор над колодезем и начали свертывать папироски, ожидая, когда подойдут остальные и кстати обсудят предстоящее дело.

— Его бы надо изладиться как-нибудь так устроить, чтоб — одно слово!.. Тут бугор этот скопать, а там насыпать, чтоб въезд хороший был.

— И щебнем убить.

— Да и колодезь тоже пора бы зацепить, а то уж там зелень какая-то вредная завелась. Хоть бы какой черт догадался, взял бы грабли да выскреб. А то привезешь домой кадушку, так там не вода, а одни какие-то гнезда плавают.

— Дойдет черед и до него…

Все мирно разговаривали, сидели, курили, сплевывая в траву, и изредка поглядывали на солнце.

— Что за народ, нет того, чтобы всем дружно собираться.

— Время еще слава богу… солнце высоко, — замечал кто-нибудь.

— Захар Алексеич, ты где ж пропадаешь? — сказал староста, когда Захар Алексеич в своем рваном полушубке и старой шапке, сгорбясь, подошел с лопатой в руке и, почесывая плечо, оглядывал собравшихся. — Когда тебе сказано было приходить?

— Ась? — сказал Захар Алексеич, не сразу найдя глазами того, кто ему это сказал.

— Когда было сказано приходить? — повторил громче староста.

— Когда… после обедни, — отвечал как-то нехотя Захар Алексеич, не глядя на спрашивавшего и выискивая местечко, где бы положить лопату и присесть.

— И до вечера все будет — после обедни.

— Успеется, и так еще не все собрались.

— Всяк должен знать за себя, — сказал строго лавочник, — а то один другого ждет, до вечера всех не соберешь.

— Ну что ж, начинать так начинать…

— Дай остальные-то подойдут, что ж мы, работники, что ли, на них?!

— Братцы, дело обчественное, — сказал кротко и убедительно Степан, для чего-то держа шапку у груди и оглядывая всех, — мы изделаем, а всем польза будет.

— Пользу делай для людей, которые дельные, а не для лежебоков, — ответил, не взглянув на него, лавочник.

— Вот черти-то! — пятерых вся деревня жди, — говорили разные голоса. — Послать бы за ними…

— Посылать нечего, не господа, сами должны знать.

— Вот Фома Коротенький идет.

ФомаКоротенький шел куда-то мимо в своих лапотках и с палочкой. Проходя, он снял шапку и посмотрел с таким видом, как будто удивляясь, зачем столько народу собралось.

На него тоже посмотрели, соображая, куда это он снарядился.

— Братцы, что это собрались? — спросил он, уже пройдя несколько шагов и повернувшись.