— И не нужно, — сказал Валентин, разглядывая на свет вино в стакане.

Профессор хотел было что-то возразить, но, очевидно, не решился и только продолжительно посмотрел на Валентина, придержав мочку очков рукой.

Валентин был даже доволен, что баронесса долго не приезжает и тем самым делает приятную беседу с случайным путешественником продолжительной.

— Вот меня сейчас тянет на Урал, в дикие глухие места, — говорил Валентин, шагая по ковру с трубкой и заложив одну руку за спину, — на священные воды озера Тургояка, и туда я уезжаю ровно через неделю, если не считать сегодняшнего дня. Почему меня туда тянет? — спросил он, останавливаясь и глядя на профессора.

Профессор тоже посмотрел на него.

— Какая тут логика? Логики никакой, и наука здесь что-нибудь сказать бессильна. Просто душа хочет раздвинуть узкие пределы и вздохнуть вольным воздухом безбрежности. А здесь настроили везде всего, наставили тумбочек и думают, что хорошо.

— Да, где тумбочки, там точка, — грустно согласился профессор.

Потом друзья мысленно шагнули за тысячу лет вперед. Профессор выразил предположение о невероятных чудесах техники, к которым придет человечество. Но Валентину это не понравилось.

— Скучно, — сказал он, — опять те же тумбочки будут. Из всего, чего достигла цивилизация, заслуживает внимания только английский табак, сыр рокфор и некоторые сорта вина. Да еще женщины современного Парижа. Хотя теперь я и им предпочел бы дикарку, сильную, смуглую девушку, которая не понимает русского языка, не задает вопросов и прекрасно готовит пилав.

Но тут началось что-то странное.

Профессор подошел к письменному столу и, открыв его на глазах ничего не понимающего Валентина своим ключом, положил туда бумаги и портфель.

Валентин проследил за ним удивленным взглядом, но ничего не сказал, решив, что у каждого человека могут быть свои странности.

Беседа возобновилась.

Потом профессор подошел к стенному шкапчику и, уверенной рукой достал флакончик со спиртом, потер себе висок и понюхал, извинившись за свою головную боль.

Это уже начинало пахнуть спиритизмом, если человек, заехавши на перепутье в чужой дом, уверенно отпирает подошедшим ключом письменный стол и знает, где стоит флакончик со спиртом.

Тут только Валентина осенило.

— Так это вы?… — сказал он, посмотрев на профессора.

— Я… это я… Но ради бога, не беспокойтесь, — сказал Андрей Аполлонович, сделав виноватое и испуганное движение в сторону Валентина, как бы успокаивая его.

И беседа продолжалась еще с большим интересом для обоих и с большей предупредительностью с обеих сторон.

Валентин вдруг почувствовал, что, может быть, он несколько виноват перед профессором, в особенности, как ему казалось, в деле устройства уголка Востока из кабинета ученого. И потому он был изысканно предупредителен.

А профессор чувствовал себя тронутым предупредительностью человека, который, по всем видимостям, отнял у него жену, забрался к нему, как дикарь, в кабинет, перерыл там все, и не только, как бы следовало ожидать от подобного субъекта, не наклал ему в шею и не выгнал вон, а показал себя истинным джентльменом, способным понимать высшее.

И ему из размягченного чувства признательности хотелось показать, что он не только не позволит себе предъявить и отстаивать свои права, но даже боится, как бы у его собеседника не явилось и тени подозрения на этот счет.

Баронесса Нина с замирающим сердцем подходила к дверям кабинета. Она хотела призвать на помощь святого с двойным именем, которого привыкла призывать в подобных случаях, но от волнения забыла первую половину имени, самую главную, и потому ограничилась только тем, что торопливо перекрестилась мелкими крестиками и открыла дверь.

Друзья, держа стаканы вина в руках, чокались за «будущее великой страны России без всяких точек», хотя с некоторыми оговорками по требованию профессора.

— Андрэ!.. Валли!.. — воскликнула баронесса, протягивая к ним руки.

Валентин повернулся со стаканом в руке, сейчас же, как воспитанный человек, встал в присутствии дамы и сказал, указывая свободным жестом руки в сторону профессора:

— Позволь тебе представить… мой лучший друг, — и он, поклонившись, вышел на минуту из комнаты.

— Андрэ!.. — сказала баронесса Нина, умоляюще сложив руки. — Клянусь тебе всемогущим богом, я тут ни в чем не виновата…

Профессор, растроганный Валентином и теперь нашедший такое же отношение со стороны жены, сказал, что он и не думает оскорбляться, а совершенно наоборот.