— Как тебя зовут? — обратилась к нему Палома.

— Конан, — ответил тот коротко.

Наемница с уважением отметила стать и боевую выправку стражника. Судя по внешности, он откуда-то с севера… Несмотря на молодость — ему было лет двадцать пять, немногим старше ее самой, — в бою такой, похоже, стоит десятерых!

— Тебя, что, отрядил сюда судья — присматривать, чтобы я не сбежала?

Северянин покачал головой.

— Нет, я служу Месьору. Вчера в суде я просто подменял одного парня. Он… на денек захворал.

Вот как? М-да, интрига и впрямь замешивалась все круче. Палома искоса взглянула на своего спасителя, гадая, о многом ли она может расспросить его. Однако неожиданно тот взял инициативу в свои руки. И после первых же произнесенных им слов, наемнице вообще расхотелось открывать рот…

— Тебе привет от Ринги, — сказал он ей. Несколько мгновений ей понадобилось, чтобы переварить информацию.

Стало быть, по меньшей мере один человек в Коршене знал о ее связи с Вертрауэном… Друг или враг? Он спас ей жизнь — и все же… и кто еще знает об этом?

Если Месьор — то его интерес к ней получал вполне правдоподобное объяснение. Ведь, получается, ему было известно, что он спасает от палача не просто какую-то бродяжку, а агента тайной службы короля Нимеда… И что отсюда следует? Вот тут уже Палома терялась в догадках. Но расспрашивать стражника ей не хотелось. Подождем немного…

И, приняв самый беззаботный вид, наемница улыбнулась своим провожатым:

— Что ж, пойдемте. Надеюсь, на завтрак у вас дают еще хоть что-то, помимо хлеба…

Конан хмыкнул. Его напарник ничего не сказал.

…Сад оказался разбит во внутреннем дворе, совсем небольшой, но так искусно спланированный, что являл собой настоящий зеленый лабиринт, где несколько пар могли бы прогуливаться, ничуть не мешая друг другу. По пути, сквозь гущу листвы, девушка заметила какого-то человека, в задумчивости стоявшего перед незаконченной мраморной статуей. Он даже не обернулся на их шаги.

Грациан, восседавший в своем неизменном кресле посреди идеально круглой лужайки, перед накрытым столом, являл собой образец радушного хозяина.

— Прошу простить, что не встаю перед вами, моя дорогая! — Он поклонился с преувеличенной любезностью. Палома уже поняла, что он обращается к ней на «ты», лишь когда говорит о деле. В остальное же время разыгрывает из себя вельможу, принимающего высокопоставленную гостью. Еще одна из его бесчисленных игр…

— Я тоже не могу ответствовать должным образом, Месьор. — Глаза ее лукаво блеснули. — В этом мужском наряде мне не присесть в поклоне, как подобает даме. Но и приветствовать вас на манер наемников было бы несколько… странно Гак что, увы, наша встреча обречена начаться с несовершенства.

— Увы… — Грациан казался искренне огорченным. — Но о каком приветствии наемников вы ведете речь?

— Это особый жест — перед нанимателем. Разве ваша стража никогда…

— О, нет. Среди тех, кто мне служит, практически нет наемников как таковых. А мои люди… У нас такие зовутся кровниками. Ничего общего с наймом. Я же говорил, их предки служили нашему роду. Это совсем иное…

Палома помолчала, впитывая новую информацию.

— И все же, — продолжал настаивать Грациан, — что это за приветствие. Я невероятно любопытен, знаете ли…

Наемница развела руками.

— У меня нет оружия. Я не сумею показать.

— И вас это огорчает?

— Неимоверно.

— Больше, чем отсутствие женского платья?

— О, несомненно!

Теперь замолчал он. Два темнокожих слуги — странно, а во Дворце ведь совсем нет женщин! — сноровисто расставляли на столе блюда с яствами. Горячие лепешки, масло, сливки, тонкие ломтики мяса, овощи, золотистый сыр, сочащийся на срезах янтарными каплями. Ни даже когда они исчезли, Грациан не торопился заговорить. Не слишком ли много она выдала ему о себе в этих нескольких неосторожных словах? Ну, да теперь поздно жалеть! И Палома молча принялась за еду.

— Это — одно из немногих развлечений, что мне еще осталось, — неожиданно подал голос вельможа.

— Что именно? Хорошо поесть? Или ставить гостей в тупик?

Он засмеялся. Его смех нравился Паломе. В нем была одновременно и сдержанность, и едва уловимый оттенок печали — и одновременно открытость, почти детская доверчивость. В других условиях, при других обстоятельствах этот человек мог бы… мог бы достичь величия. Неудивительно, если он сам ощущает в себе это — все эти загубленные возможности, — неудивительно, что он так полон горечи!