— Итак, майор: вместо ответа на наши вопросы вы назвали нас тунеядцами и предателями…

— Вы свободны.

На такие встречи ходили с семейством — частично. Прямо в Отделе могли захомутать — тогда помчится Михайлова жена в канадском выворотном кожушке, а за нею — кудрявый Розова сын: на Центральный телеграф. Жена Минкина ни единого раза не появлялась: не верил Арон Минкин в овировские неожиданности.

— Миша, предусмотрительность такого порядка — продолжение паники другими средствами. Вызов в ОВиР для задержания — непозволительная роскошь, могущая перепугать всех подавантов. Зачем переоценивать? ОВиР — одно, арест — другое. Моя Леночка тоже нервничает: видит у нашего подъезда топтунчиков — и ждет, когда, наконец, они нас заберут… Так в жизни не бывает, родимец: кто топчется, тот не арестовывает.

— Арон, твое дело.

Твое, твое дело, не наше! Почему мы с Фимкой подвергаем опасности своих, а ты нет; почему мои должны о тебе сообщать, а не…

— Ты напрасно вибрируешь. Леночка у меня — человек литературы, а ты, слава Богу, вполне прагматичен. Думай и отвечай: ГБ разделяет вместе со всеми прочими, прошу прощения, органами тяготы скрытой безработицы?

— Не понял.

— А я уверен, что ты понял. Если у них одни и те же чины будут и под нашими окнами скучать, и арестовывать, придется им половину сотрудников разогнать.

— Арон, я тебе сказал. Твое дело.

— Миша, я просил тебя — подумать! ГБ — часть системы со всеми особенностями системы.

— Хорошо, но почему не могут арестовать вОВиР" е?!

— Потому что ОВиР — ширма, официально-легальная ширма. На самом-то деле, ты ведь догадываешься, что не наш несчастный Нечаев тебя в Союзе держит? Отсюда вывод: в потемкинской деревне никто грубо ломать декорации не будет.

— В провинции бывали случаи…

— В провинции, но не здесь, под носом у посольств и корров. Ты вообще обратил внимание, что девяносто девять… загнул я, — девяносто пять процентов сидящих по нашим делам — из провинции?

…Михайлова жена на клеенчатном пуфике в овировской прихожей — ждала, читала «Джуз, Год энд Хистори» — идея мужа. Розовский кудрявчик захватил из дому набор подаренных ему веселых аккумуляторных фонариков — и кормил их из овировской розетки.

— Папа, пошли?

— Ты что тороплив, о Гидеон (стал Генка Розов Гидеоном…)? — ответил кудрявчику Минкин — вместо пыхающего Розова. — Приборы осветительные зарядил?

— А как же.

— Значит, можно идти. Да, Фима?

— Остришь.

— Острю. Острил, острю и буду острить. Жена Липского бултыхнула в котомку скучных «Джузов», просмотрела — там ли перчатки, сигареты, пудреница — ее зеркальцем следила за входною дверью.

— Идем?

…Ушли вместе, а уехали — поочередно.

…

— Миша, Миша, не ждите нас, мы чуть задержимся! — Розов с Ароном на такси, четвертые по счету: ибо сначала Миша с Беллой-женою, с детишками, что визжат и толкаются; бессонная колотня трех последних дней и ночей; за ними — две гебешных легковухи цветом в какао «Наша марка»; и потом уж — Фимка Розов с Ароном Минкиным, — чтоб не ехать вплотную, эскортом…

— В Шереметьево.

Шереметет, метет март, волочат его «дворники» по стеклу — туда-сюда, туда-сюда.

— Вы куда — в Израиль?

— Я сказал: в Шереметьево.

Будто ты сам не знаешь, гебистская тварь, поддельный таксист в штатском, когда в далекий край уходит самолет, я не скажу «прощай», скажу легитраот [1] .

Все.

С погодой происходили странные истории. Если так пойдет и дальше — и помереть не успею, застану холод на южных границах. Будущих южных границах.

Дома у нас было целых три печки: большая белая, так называемая, русская: у дедушки в комнате — железная, на кривых слабых ногах. И во дворе что-то такое стояло. Все три топил Стась — по субботам. В остальные же дни…

Ничего не поделаешь. Придется признать обязательной установку двойных рам, увеличить поперечное сечение стен; монтировать радиаторы не только в северных, но и в остальных районах Государства.

Директор Департамента Контактов тайный советник Арнон Литани знает, что занести ему сегодня в недавно начатый дневник: «Старческое брюзжание началось у меня незаметно: погода. Отлично помню иной климат: летом жарко, а зимою — холодно. Несмотря на внешний идиотизм подобных соображений, глобальное изменение климата — совсем неплохой пример неподконтрольных событий…»

Сам Арнон Литани, понятное дело, не мерз: до двадцати лет — Западная Белоруссия, до двадцати четырех — Сибирь (на самом-то деле, не Сибирь это, но Урал), затем — через всю Великую, Малую, Белую, через всяческое Ковно-Вильно — до Варшавы. Почти обратный путь и более того. Товарищ лейтенант Мошковский Аркадий Нухемович, полковой переводчик. Бывший член национального спортивного объединения «Работяги», сущий кандидат в члены Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков).

А в сорок пятом — встреча в пивном подвальчике на Маршалковской: напрочь забытый Левка — член конкурирующего национального спортивного объединения «Герои». А с ним — двое. Один всю войну выдавал себя за поляка, другой — за украинца. Служили во вспомогательных частях… Но украинец-то, украинец — чуть ли не в хозяйственный подотдел гестапо пристроился! Хохот на весь подвальчик: как они, чертовы притворитки, свои обрезанные в необрезанные превратили? Оказывается, есть способ…