— Историю одну вспомнил.

— Ну?

— У нас там на матлингвистике один черножопый был. Раз бутыльчик «Плиски» — помнишь? — взяли и пошли в интерклуб, — поддать в кафе. Я у него спрашиваю:

«М" бей, а чего вы все воюете, на хер оно вам всралось?..»

— А на каком, интересно, языке вы говорили?

— На английском. Язык Британского Содружества Наций.

— А как будет «всралось» по-английски?

— Что я тебе, полиглот?

— Не знаешь…

Верста совлекается с дивана, совершает виток волнистых оборотов, — вроде агонийной юлы, — но не заваливается, а становится в позу женского пренебрежения к собеседнику.

— Морда подлая, не знаешь?! Так — не пизди. Понял? А то выгоню на хуй — и пойдешь ночью пешком до своего Иерусалима.

Трясучий, расстроенный, культурный мой улыбец.

— Чего ты. Чего ты озверела, дебильша? Я ж… Я ж вскрыл дурью бессознательные зоны. И отдаю тебе глубочайший интим…

Руки к ней, руки к ней. За каолиновые треугольнички бедер. За треугольнички — тяну на себя. Ты такая длинная, Верста Коломенская.

— Ну? — говорит Верста.

— Да, родненькая.

— Давай, что ты там хотел стравить. Про негров.

— Даю. Так я у него спрашиваю, почему они воюют. А он несет: «Люди племени Ибо напали на людей племени Йорубе. Тогда люди племени Йорубе напали на людей племени Ибо. Тогда люди племени Ибо убили много женщин и детей племени Йорубе. Тогда люди племени Йорубе убили еще больше женщин и детей племени Ибо. Тогда люди племени Ибо обратились в Организацию Объединенных Наций…»

А дальше — нет здоровья рассказывать: хохочу глубинным небом до раздирания слизистой, — хохочу, а остановиться не могу. Дурь слабеет, торчаловка — сходит.

— Что в этом смешного? — выясняет Коломенская.

— А кто его знает?.. Полагаю, что речевые средства комического.

— Ты такой, мудак, сложный, ты такой, блядь, непонятный, ты такой…

— Верста, — заявляю я. — А почему ты yа меня прешь? Я очень хороший и гениальный. Я к тебе очень хорошо отношусь. Я тебя люблю, Верста.

Верста делает мне реверанс. В облегающих брючатах с помидорной расплюхой на коленке, — велено было ничего не ставить на столик, никаких майских салатов! — в облегающих брючатах реверанс делать трудно и похабно.

…Великий…ский народ. Его великолепные здания, слегка проаммиаченные в районе фундамента, его глубокие озера, полные свежей соляной кислоты, его тенистые проспекты, полные меня.

Граммофон объемного звучания свел иглу с последней песенки и отключился.

— Верста, поставь этот пласт еще раз.

— Ты бы мне хоть перевел, чем ты так восторгаешься.

— Годится. Только поставь сама, сил нет двигаться.

— Сил нет… Что ты за мужик? Конечно, сама поставлю — кто тебя до стерео допустит. Хоть одну ценную вещь тот гусь не уволок.

Гусь — бывший муж, недавно убегший от Версты по национальным соображениям. Перевод:.. «как собака, в ночи луна, а она — сидит и плачет.

Притащился попросить у нее прощения.

Бетти, Бетти-Бам, поехали на море, поваляемся рядышком на горячем песке…»

А ты в рифму перевести можешь?

— Нет.

— Тогда расскажи анекдот.

— Плывет Иван-Царевич баттерфляем по Волге. Плывет-плывет, а навстречу ему — говно, «Здравствуй, — глаголет, — Иван-Царевич. Я себя сейчас съем!» «Ну, нет! — речет Иван-Царевич. — Это я тебя съем!» И съел.

— Анальный секс… — поджимается Верста. — Не уважаю. Романсы поставить?

— Зачем же нет?

Коломенская повлеклась к ларю с пластинками, на нем же стоял объемофон (а?!). Устроилась пред ларем на карачках, развела дверцы. Ларь большой, а пластинок мало: сторона Версты — русские романсы в исполнении, пара альбомов тутошного песнопения, Рэй Чарльз — «Ослобони мое сердечко!». Мои подарки. Сторона гуся — Григи-Бахи-Вивальди…

Гусь отсоединился, а квартира еще не перестроилась на одного проживателя: все на двоих. В прихожей под вешалкой — гниленькие прорезинки сорок второго размера, в ванной — преувеличенное количество утиральников, невыброшенные скляночки «после-бритья». Зубные щетки в радостном стаканчике стоят щетинка в щетинку. Один парадонтоз на двоих…

— Верста, а оральный секс ты уважаешь?

Верста выронила небьющуюся Обухову, — и та чуть не разбилась: пол каменный, а ковер ушел по национальным соображениям.

— Что за дела?!

— По ассоциации.

— С чем?

— Орет твой проигрыватель… Верста!

— Аюшки.

— Заткни ему хавало. Сами споем. Вернее — я спою, а ты сыграешь.

— Поешь ты хуево.

— Зато знаю хорошие слова.

Есть у нас гитара. Гитару гусь не унес. Гитара — она прощальный подарок Версте от подруг, что узнали от знакомых жидков о гитарной дороговизне на Ближнем Востоке. Живет у Версты гитара за двенадцать рублев — ждет, покуда за нее три тысячи фунтов выделят… Я спою, а Верста — слова запомнит. И учую я после из пакибытийного ничева, как повторяет Верста мое учение. Для того и храню ее про черный день — сволочь неуспевающую, двоешницу, — славянский слабый пушок ее Венерина холма, кожу ее без пор, светлые ноздри. Длиннее меня на полголовы, младше — на десять лет. Доживет, восприимет…