В отличие от своего убитого на заре рекламного передела предшественника, Фридман достиг своего положения бескровно. То есть только потом, но никак не кровью. На нем не было этого греха. А за безобидные шалости не наказывают смертью. Совсем наоборот. Он даже думал, что компромат на него – это и есть его надежная индульгенция. Ибо потревожить могут только тех, кто безупречен. Те, у кого рыльце в пушку, всегда сговорчивы, а следовательно, не опасны…

Но и они ошибаются, когда договариваются не с одним, а с несколькими покровителями. В периоды безвластия, брожения, кризиса трудно определяться. Трудно, но надо. И следует сделать правильный выбор. Он всегда один.

Эрнст не верил в фатальность. Его уверенность в своих сверхспособностях была безграничной. Заносчивость и высокомерие являлись нормой его поведения. Даже политики лебезили перед ним, когда на носу были выборы. Целый штат политологов и обозревателей кормился на телестудиях Фридмана. Он научился одним словом управлять руслом той реки, что зовется «независимыми комментариями».

Но он был человек, а значит боялся. Страх кратковременно улетучивался лишь за пределами России. Москва кишела форс-мажорами. Передел собственности, казалось, не закончится никогда. Оказывая услуги одной финансовой группе или политической группировке, Фридман автоматически становился оппонентом другого клана. Пока они мерились могуществом, пока призывали в союзники Кремль, он мог «попасть под раздачу», сделай он неправильный выбор. Однако, ему везло. И все свое везение дядюшка Эрнст сводил к своей прозорливости.

И все же мысли о работе не отпускали его даже здесь, в солнечной Каталонии. Не покидала и тревога. В последнее время на самых влиятельных телеканалах творилось что-то неладное. Не только общий спад в теле-производстве из-за уменьшения потоков «рекламных денег» беспокоил телебосса. Бывали моменты, когда Фридмана одолевало предчувствие, что он теряет контроль.

Продюсеры и главы производящих компаний успокаивали его. Уверяли, что он преувеличивает опасность. Но Фридман слишком трепетно относился к собственной интуиции, зато отличался параноидальной недоверчивостью к своему окружению. Причина его тревоги крылась в следующем: Фридман считал, что в Москве появилась могущественная тайная организация, которая поставила перед собой цель завладеть основными телеканалами, в том числе Национальным. Этот клан, по мнению Фридмана, скрупулезно претворял свой план в жизнь, не останавливаясь ни перед чем…

Сперва он думал, что цель этих людей - растворить аналоговое телевидение в цифровом, в появлении множества веб-ресурсов, способных конкурировать с телевидением. Потом, он понял, что это произойдет не так быстро, то есть еще есть время , чтобы вписаться в новые рамки. Следовательно, эти люди собирались предпринять нечто другое, что предстояло выяснить и чего действительно стоило бояться.

Череда таинственных смертей владельцев телекомпаний, прокатившаяся по России, не имела никакого отношения к несчастным случаям и внезапным обширным инфарктам. Фридман был так же уверен, что убийство звезды Миная Сергеева, его протеже – дело рук все тех же людей, а не найденного оперативно-следственной группой «стрелочника» - сумасшедшего фаната писателя, интервью с которым заставили показать по всем каналам. Придурок с пеной у рта доказывал, что стрелял в Миная по приказу «Духлесса». А когда его спросили, кто конкретно является заказчиком покушения, то основной подозреваемый, против которого были все улики, на полном серьезе ответил, что «Духлесс» - это сам Сергеев, и что именно он приказал казнить самого себя. Таким образом он, возможно, ошибочно предполагая, что рай для него наглухо закрыт, собирался проникнуть в медиарай. Потом подозреваемый по секрету добавил, что медиарая не существует в отличие от медиаада…

Фридман поругался со следователями. Прокурорские хамы в синих мундирах настаивали на официальной версии и заключениях судмедэкспертов. Уже на следующий день после похорон звезды они взяли подозреваемого. При этом Кремль оставался в стороне, занятый своими проблемами по удержанию национальной валюты. Дистанцировались. Видимо, не посчитали происшествие из ряда вон выходящим. А ведь этим прокурорам нельзя давать спуску. Иначе они возомнят себя неприкасаемыми.

Нет, этого нельзя так оставлять. Он узнает, кто за всем этим стоит. Если понадобиться, то пойдет в Кремль, достучится до Дуумвирата!

– Ну все, пора ехать на виллу, - сказал Эрнст своему спутнику. Белый «крайслер» тронулся в путь по живописным дорогам Каталонии к уединенному бунгало на берегу Коста-дель-Соль…

Этимология слова «честолюбие» очевидна. Ничего общего с чистой любовью. Речь идет о любви к чести. Честь присуща благородным. Значит, это качество прекрасно. Однако в своем гипертрофированном формате честолюбие превращается в тщеславие (воистину, слава тщетна) и любовь к почестям. А почести льстецы часто воздают людям без чести…

– Я не знал, что плачу не профессионалу, - распалялся в гневе Лорд, - как она могла засечь твоего дегенерата?! Значит, и ты – полное ничтожество. Ты должен найти эту карту памяти П2! Я говорил тебе, она похожа на металлическую пластинку толщиной в три миллиметра! И диск! Диск тоже, но главное - исходник! Тогда и поговорим!

Лорд бросил сотовый на пол. Был повод серьезно задуматься. Если Соболь, черт возьми, он теперь не разрешает называть себя, кроме как Магистром «Ордена Либра», узнает об исчезновении большой флэшки с записью обряда посвящения… Лорд не мог допустить этого «если». Сослагательное наклонения для Соболя не существовало. «Если» - термин для сомневающихся. А Соболь все знал. Ходы этого человека нельзя было просчитать. Он был сумасшедшим или гением. Разбираться в действиях своего хозяина, в действиях, приносящих ошеломляющие результаты, не было нужды. Только глупцы меняют тактику, приводящую к успеху. Все, что обещал Соболь, вернее Магистр, всегда исполнялось. Значит, хозяина тоже менять не стоит.

Прокол с большой флэшкой Лорд записал на свой счет. Исправлять все нужно было по тихому и быстро. Он проявил в высшей степени неосторожность, когда сблизился с Кристиной Заречной, сестрой Инессы. Разумная достаточность и необходимая субординация и никаких личных отношений – тогда ничего не случится. Как только стираются эти рамки – жди эксцессов. Так и вышло с Кристиной.

Она казалась золотцем. Талантливая, умная, красивая. Больше всего в ней соблазняла надменность, пренебрежение общественным мнением, безграничное честолюбие. И эта демоническая полуулыбка с едва уловимым прищуром. В ней читалась тайна, заговор, который, как ему хотелось думать, их объединял. Но мало ли кому и о чем хочется думать…