— Ладно, не суетись, — оборвал Головеров. — Мы же на своей родной земле, а дома и стены помогают.

— Н-н-ну, блин!.. Под вашу ответственность! — сверкнул глазами «ковбой».

В полукилометре от трассы простояли минут двадцать. Видимого интереса к одинокой машине в степи никто из проезжающих не проявлял.

И вертолет больше не появлялся в небе.

— Все, это определенно наши, — заключил Глеб. — Техника драная, но тактика знакомая. И порубят нас на этой дорожке, Саня.

У «ковбоя» сдавали нервы — бессмысленные, бездарные штурмы одного и того же города не прошли бесследно. Он резко обернулся к «таксисту», корявой, судорожной рукой схватил за грудки, притянул к себе, дыхнул в лицо:

— Ну, падла… если ты сдал — зарежу!

— Не сдавал я! — прохрипел владелец машины. — Выехал утром побомбить…

— Предлагаю вариант, — сказал Глеб. — Такси отпускаем. Ты, Саня, берешь обоих парней и уходишь в степь. Я останусь тут. Они же меня пасут… Оружие спрячете. А встретимся потом, допустим, на заправке у въезда в Невинномысск. Годится?

— Не годится, — сразу же возразил Грязев. — Так долго искал тебя, не хочу расставаться. Мы даже не поговорили…

— Расставаться — не расставаться, это все из области чувственности, — жестко заметил Головеров. — Поговорить мы успеем и в Москве, за бутылочкой хорошего коньяка.

— Коньяка я напился на всю жизнь. Даже «Двин» пробовал. А он — царь вин.

— Хорошо, «Смирновскую» возьмем. Или «Абсолюта».

— Обыкновенной водяры из коммерческой палатки. По четыре пятьсот.

— Отстал… Водяру в палатках уже не продают. И она уже по двадцатке.

— Во, цены растут! — удивился Саня. — Есть другой вариант, самый мирный. Поехали, спросим мужиков, чего им от нас надо? Кто послал?.. Если это не РУОП, то сдается мне, «жигуль» с антеннами специально нам выставили. Из того расчета, что начнем…

— Понял, — прервал Глеб. — Кажется, один такой котел мы проезжали.

— Проезжали, километров шесть отсюда. И вагончик. На асфальте же — три заплатки всего. Это на две бригады?

— То есть, мы между двух котлов.

— Да… И проселок этот как будто случайно подвернулся.

— Они нас просчитали? — подумал вслух Глеб.

— Расслабились мы, брат, — усмехнулся Грязев. — И дым Отечества нам сладок и приятен… Ты в Москве давно был?

— Кажется, последний раз в прошлом веке… Думаю вот, вернусь, а участковый мою квартиру занял. И прописался… Ты пустишь к себе пожить?

— Не пущу, нижних соседей затопишь… Между двух котлов это же не между двух огней?

— Знаешь, я ведь тебя с той зимы не видел, с девяносто третьего, — вспомнил Головеров. — Ты как поехал скитаться, так и… А между прочим, иногда полезно топить того, кто под тобой живет.

— Глеб, это не солидно!

— Еще как солидно! У меня были такие «мягкие игрушки»! Где они теперь?.. Я «кукле Барби» ключи оставил. Хорошо бы приехать, а она там. Только что из постели… Красный шелковый халат насквозь просвечивает. А я стою, как бык перед тореодором… Но знаю, все будет обязательно не так. Открывает мне этот ментяра, а за его спиной — обе моих «игрушки»… «Гражданин! Вы здесь больше не живете!..» Значит, так: мы с Анатолием Ивановичем прыгаем на ходу и пешочком выдвигаемся к котлу. А ты с остальными прокатись по проселку до заслона. Уверен, через пару километров в какой-нибудь балочке сидят мужики. И ждут, например, чеченских террористов, имея приказ живыми не брать. Ты им не давайся, ладно?

— Да уж постараюсь…

— Выезжай назад и сразу на трассу. И рули к вагончику. Я как тебя увижу, бригаду возле котла возьму. А там и спросим, кого ловят и кто послал.

— Это подходящий вариант, — одобрил Саня. — Только что без стрельбы…

— Нет, вот это как раз никуда не годится! — вдруг заявил Глеб. — Они для нас просчитали именно такой вариант, знают же, с кем имеют дело. Нас не трогают пока. Значит, не хотят шума. И вот это весьма странно.

— В девяносто третьем не стеснялись, шумели в центре Москвы. Скромные стали? Или я отстал от жизни?..

— Не отстал, Саня… Кто у нас еще может работать профессионально, чисто и со вкусом? Кроме спецназа из нашей конторы?

— Да вроде и некому, насколько помню.

— Тогда это не ГРУ, не ФСБ и не РУОП какой-нибудь, — сделал еще одно заключение Головеров. — По почерку — наши, по духу — нет.

— Мои воспитанники? Так они в Югославии остались…