Несколько охранников у входа поглядывали на демонстрантов, бессильно пожимая плечами, покупатели же их просто обходили, пользуясь боковыми входами — цветочная торговля шла своим чередом.

В руках у Че не было плаката, он раздавал листовки. Мне он тоже сунул одну, промурлыкав:

— Сестренка, присоединяйся, мы здесь боремся с цветочной мертвечиной. Бойкотируй выставку убийц из семьи Каяма! — Он принял меня за возможную неофитку, не узнав ненавистную буржуйку в новом облике — темные очки и простенькие джинсы. Я послушно взяла листовку и прошла в магазин. Здесь, внутри, никто и думать не думал о собравшейся за стенами сердитой молодежи. Домохозяйки с эффектными пакетами, украшенными мицутанской желтой розой, подростки со вместительными сумками от Прады, малыши с рюкзачками за спиной были заняты вдохновенным шопингом. Моим же изысканным аксессуаром сегодня служил скромный потертый кошелечек, втиснутый в карман джинсов, любимую сумку на длинной цепочке я оставила дома, припомнив ей вчерашнее коварство.

Поднимаясь на эскалаторе в галерею, я задержалась на пару минут на этаже, где располагался бутик Николь Миллер, — взглянуть, удалось ли Нацуми оживить манекенов с помощью желтых роз и тигровых лилий. Но чуда не произошло: пластиковые девушки в цветастых шелковых платьях все так же скучали на своих местах, сжимая охапки роз, перемешанных с ветками ивы и полосатыми лилиями, без всякого сомнения, привезенными из-за океана.

В северную галерею стояла очередь на выставку Матисса. В южную — на выставку икебаны — никто особенно не стремился.

— Как идут дела? — спросила я мисс Окаду, продающую билетики у входа.

— Э-э-э... так себе, — вздохнула она. — Все из-за этой акции протеста там, снаружи. Они уже терзали нас своим присутствием возле школы, а теперь переместились сюда. Ужасно неприятно... к тому же мы теряем деньги.

Похоже на то. Цветочная Страна Чудес и впрямь выглядела покинутой, несмотря на свое великолепие. Единственными ее жителями были разодетые в пух и прах студентки Каяма — в ярких кимоно или дорогих европейских костюмчиках, — сновавшие между своими композициями, каждая из которых была высвечена направленным пучком электрического света, будто музейный шедевр.

По дороге мне попались керамические вазы Мэри Кумамори, увитые виноградной лозой, и снежно-белые орхидеи Лили Брэйтуэйт, которые она, судя по всему, нашла-таки время составить в искусный букет.

Композиция тети Норие сразу бросалась в глаза: распустившиеся за ночь ирисы сверкали кардинальским пурпуром. Мне даже делать ничего не пришлось, разве что поправить пару покосившихся бамбуковых стебельков.

Лиля Брэйтуэйт вошла в зал и направилась было к своей композиции — прямая, стройная, в темно-синем костюме, с шарфом от Эрме, взбитым вокруг шеи, — но, почувствовав мой взгляд, тут же остановилась.

— Рей, дорогая! Я только на пять минут, представь себе. Дети и няня ждут меня на улице. — Тут она понизила голос: — Ты говорила обо мне с лейтенантом Хатой?

Ничего себе. С какой это стати?

— Лиля, этого я тебе не обещала, — сказала я терпеливо. — Но могу помочь тебе самой с ним договориться.

— Это невозможно! С моим-то графиком! — Ее голос стал заметно выше.

— Раз уж ты нашла время зайти на выставку, то найдешь и для более важного дела, или как?

Лилино лицо залилось сердитым румянцем.

— Ладно, мне надо идти. Рада была тебя увидеть.

— Ты не можешь сейчас уйти! — К нам подбежала запыхавшаяся Надин Сен-Жиль. — Он здесь! Нам нужно встать у своих композиций и выслушать его замечания.

— Кто «он»? — спросили мы с Лилей одновременно.

— Иемото! Господин Каяма только что прибыл и собирается с нами беседовать.

Жаль, что здесь нет тети Норие: беседовать — это она любит. Хотя, может, оно и к лучшему. Вдруг он скажет какую-нибудь гадость, она бы такого не перенесла.

Надин, Лиля и я присоединились к трепещущим овечкам господина Каямы, шествующего через зал в величавом молчании. Рядом с ним гордо шла Нацуми.

Настоящий художник, с ног до головы, — глаз не отвести. Серебристые длинные волосы, собранные в хвостик, аскотский галстук с широкими, как у шарфа, концами, заправленными под шелковый воротник безупречно белой рубашки, черные вельветовые брюки облегают длинные ноги, подчеркивая пару японских сандалий и белые хлопковые таби [14] . Сочетай несочетаемое, ясное дело. Мне хотелось рассмотреть его получше, но студентки вокруг меня почтительно согнулись в глубоком поклоне, и мне пришлось последовать их примеру. Иемото тоже поклонился, не слишком глубоко, в точном соответствии со своим рангом. После этого он обвел свою паству глазами и, остановив взгляд на нашей маленькой группке, улыбнулся с такой неуместной нежностью, что я оторопела и не смогла изобразить ответной улыбки, в то время как Надин и Лиля улыбались во весь рот и сияли, словно получили благословение.

— Мои дорогие ученики! Я ничтожен по сравнению с тем, что вы сделали здесь для меня. — Масанобу говорил мягко, ни следа надменности в голосе, ни одной фальшивой ноты.

— О нет, это мы оказались негодными учениками, и нам очень стыдно. Простите нас, — ответила за всех госпожа Кода, поклонившись еще раз.

— Ваши добрые слова утешают нас в это тяжелое время, Кода-сан. Как бы я хотел видеть Сакуру-сан здесь, среди нас. Давайте же начнем наш сегодняшний показ с композиции, сделанной в память о Сакуре. Кто ее авторы?