Лед хрустнул. Девушка качнулась, и, понимая, что сейчас познакомится с холодной водой и рептилиями, легла на лед:

— Хоть как-то продержаться.

— Минуту? Две?

— Ненавижу! — прошипела.

— Пожалуйста, — парень рядом сел. — Люби и ненавидь, и с этим утони. Приятно будет спору нет, с тем умирать.

— Я просила помочь, а не нотации читать!

— А я о чем?! Ты хоть раз подумай головой: кто от твоего упрямства счастливей станет?! Ты, я? — эльф был явно раздражен, взволнован — стал прозрачным. — Тебе, когда утонешь, будет все равно, кого любила, ненавидела, в чем заблуждалась, а мне, тем более. Речь не о том сейчас — о вере! Что выберешь: спасенье или гибель?

— Морок какой-то, — прошептала девушка, лежа на льду. — Ты меня-то слышишь, видишь?

— Об этом позже поговорим, сейчас давай вернемся к теме веры.

— Да что ж ты за существо! — рассердилась девушка. — Какая вера?! Лучше б помог перебраться на безопасное место!

— Здесь нет безопасного места, оно в тебе.

— Наверное, я недалекая. Хорошо, согласна, я — тупая, — скрипнула зубами Яна. — Но, может, отложим богословские беседы, выберемся, а потом подискутируем?!

— Поверь, что можешь. Встань и иди.

— Да как же с вами эльфы, тяжело!… Ты лучше руку протяни.

— А смысл, если ты не веришь?

— Во что, во что поверить?! — чувствуя негасимую любовь к Авилорну, спросила Яна свистящим шепотом. В то, что подо мной не миллиметр льда, а сантиметр бронированной стали?

— Если хочешь — да. И в то, что можешь двигаться вперед, в то, что дойдешь. В себя поверь.

— По-твоему, треснет лед или нет, от меня зависит? Было бы здорово, но нюанс один… Лед об этом не знает!! Странно, правда?… Расскажи ему свою сказку, а еще лучше помоги мне, хоть ни как жене или ближнему, а как рептилии, тиррону тому же!

— А я, по-твоему, чем занят?

Яна скрипнула зубами в бессильной злости:

— Знаешь, кого я первым придушу, как только выберусь?

— Сестру, — кивнул эльф.

— Тебя! Ее вторую!

— Хорошо, — согласился. Поднялся. — Мечтай, а я пойду.

— Куда? — нахмурилась девушка, вскочила.

— Смотри: поверила и встала. Теперь, таким же образом — вперед.

— Легко сказать, — проворчала Яна, разглядывая тонкий лед: не выдержит. — Его в принципе быть не может. Здесь чуть прохладнее, чем в бане, и лед, снег? Его же быть не может по всем законам физики! Оптический обман?

И лед мгновенно подломился, Яна упала в воду.

Она была настолько холодной, что у девушки перехватило дыхание, сдавило горло и вместо бодрого: а-а-а!! Она смогла лишь хрипло каркнуть, и полностью ушла под лед. Забилась о его поверхность, ориентируясь на очертанья лица эльфа, и видела, как бьется тот в ответ, пытаясь ей помочь, пробить заслон — колотит кулаком по льду. Миг какой-то, пара невольных глотков воды и в мутной поверхности ледовой корки, в туманном искажении воды Яна увидела себя, картинки прошлого, того, что забыла, внимания не обратив на мелочи, и то, что знать не могла: Вот ей лет шесть. Она случайно забрала у девочки соседской куклу, а та расстроилась, подумав — потеряла, и сильно плакала, потом слегла.

Как горько было видеть слезы той, кого обидела невольно, подумать только — ерундой, так сильно ранила не ведая, что будет…

Ей мама новую купила.

Девочка лежала на диване, оплакивала старую подружку и прижимала к себе крепко новую игрушку, обет давая, всюду с нею быть. А мама девочки, жалея дочь, гладила ребенка и думала, как ей помочь. Постепенно начала жалеть себя. Корить за то и это, беззвучно плакать, пересматривая жизнь свою. И думала о том, что мать она плохая, не может достаточно времени уделять ребенку и защитить. Судьба у нее не сложилась — отец ребенка ушел и в том, наверное, вина ее, а нет им помощи ни от кого — другим чужие дети не нужны, и, видно, суждено ей одной всю жизнь растить ребенка, но хватит ли сил? Еще пора бы дочери сапожки покупать, а счета множатся, доход ничтожен. И как поднять ребенка? Всю ночь проплакала она…

А куклу Яна потеряла, и побоявшись девочке признаться, так ничего и не сказала…

Какая ерунда! Да можно ли за эту мелочь казнить?

Но совесть, как щука за ногу схватила, не подчиняясь доводам рассудка и оправдания не слушая, грызть начала.

Забилась Сурикова о стекло льда, но не от страха, а от боли, что причинила ни себе — другим и вновь увидела: смешной парнишка в средней школе. Одноклассник. Его дразнили все, третировали, гнали, как стая злых волчат, и она меж ними, хотя ей было ровно на него. Но так же, как другие забавлялась над лопоухим неказистым пацаном, и не со зла его обзывала — в угоду всей толпе. Из страха поменяться с ним местами, и стать изгоем как он. А мальчик был удивительно добрым и умным ребенком, он всех прощал, родителям не жаловался и, лишь плакал по ночам под одеялом, переживал и думал, что же в нем и с ним не так. В итоге он не снес гонений, стал пропускать занятия и из отличника скатился в середнячки. Перестал читать, стал огрызаться, озлобился и, как-то не стерпел, и на спор, чтоб завоевать авторитет в глазах одноклассников, доказать, что он смелее, лучше всех, прыгнул со второго этажа. Перелом позвоночника…

А Яна понимала, чем может дело кончится, как, впрочем, остальные, но она ближе всех к окну стояла и, ведь, могла мальчишку отговорить, не пустить, возмутиться, но даже слова против не сказала! Кричала, как другие: давай нам, докажи! Ты слабак, не сможешь!

Ах, сколько бед творим не замечая, в бездумии разбрасываясь словами, как гранатами или кирпичами. В сердцах, в пылу, горим, не понимая, что творим, и в окружающих палим, напалма чище выжигая души. И что желаем? Думаем, и часто понимаем?