могу без нее! Да, люблю, да, понимаю!… Она сирота! — Игнат нервно ходил по

кухне, сжимая трубку телефона, разговаривал с матерью и пытался уговорить ее

поддержать его ложь. Он то срывался на крик, то снижал голос до шепота,

вспоминая, что девушка находится за стеной, в душе, и ненароком может услышать

его. То и дело подходил к двери, заглядывал в ванную.

— Ах, ну, да — Славочка… Да, плевать мне на твоего Славочку! Да, вот так!…

С отцом я сам поговорю. Он поймет меня…Нет…Мы подадим на регистрацию!…Это

уже не твое дело, я что-нибудь придумаю… Да, сам! Мам, я прошу тебя о мелочи…

Ладно, тогда считай, что у тебя нет старшего сына!!

Игнат в сердцах грохнул трубку на стол и сморщился, глядя на нее, готовый

заплакать от бессилия. Неужели все рухнет из-за щепетильности матери? Он

потеряет девушку?

Ни за что!

Лесс нравилось забавляться с водой. Она перетекала из ладони в ладонь, словно

живая, словно сама жизнь…

Варн замерла: почему она так подумала? Что скрывает туман ее памяти? Может, ее

жизнью играли так же, как она сейчас забавляется с водой?

Она прислушалась к журчанию воды, надеясь, что оно освежит воспоминания,

расскажет о прошлом, поведает о будущем. Но вместо этого тонкий слух уловил

голос Игната, разум сложил слова и фразы и подвел итог: человечек лжет. Ах,

какой дурачок! Ничего, сейчас она заставит его сказать правду.

Палец скользнул по панели, выключая воду.

Она выплыла из ванной на кухню нарочно медленно. Ступила босой ступней на

прохладную плитку пола и внимательно посмотрела на парня:

— Значит, я твоя жена?

— Да, — и глазом не моргнул тот. А в голове лишь вздор: как она хороша, как ей

идет его футболка, как они будут счастливы вместе, как долго будут жить и какие

красивые у них будут дети.

Лесс рассмеялась. Проплыла к Игнату, царапая ноготком стол, улыбнулась в лицо:

— Ты думал удержать меня ложью, человечек?

— Что?

— Ты не только глупый, так еще и глухой?… Ты когда-нибудь оставался в клетке

с тигром? А представь, что остался — какой ложью ты накормишь его?… Что застыл?

Игнат понимал, что нужно что-то сказать, но не знал, что. Потерялся от стыда и

страха. Стыда за наглую ложь, страха, что, узнав правду, девушка уйдет навсегда.

Никогда не появится на той площадке, и тем более в его жизни.

— Мне все равно, кто ты, что. Я люблю тебя…

— Ты повторяешься, — скривилась Лесс, обходя его: город, что виднелся за окном,

привлек ее внимание. Он был совсем иным при дневном свете, напоминал голограмму

леса, в которую она пыталась войти вчера: вроде живой, а все же — мертвый.

Варн застыла у окна, прислонившись плечом к стене, и смотрела, как внизу снуют

люди, бегут по своим делам, тащат что-то в руках. Муравьи в огромном,

благоустроенном муравейнике. Интересно, чем они живут? Что движет их по

истоптанным веткам дорог? Чувствуют ли они ветер в лицо? Понимают ли шепот

листьев? Хорошо ли им или плохо, холодно или тепло?

— Чем ты живешь, человечек?

— Тобой, — заявил Игнат, подходя ближе, желая обнять и не смея.

— Не правда. Я миг в твоей жизни, а ты в моей, и того меньше.

— Ты читала Ромео и Джульетту? Прошли века, а их любовь жива.

— Любовь…Что такое любовь?

— То, что заставляет биться сердце…

— В груди? — повернулась к нему Лесс.

— Да, вот здесь. Послушай его, оно бьется для тебя, ради тебя, — Игнат

осторожно прижал ее ладонь к своей груди, и Лесс явственно ощутила толчки под

пальцами:

— Тук, тук, тук, — она уже слышала это. И ей было тепло и хорошо тогда. Лесс

сонно качнулась, прислонилась головой к груди парня, — тук, тук…