Колыбельная для Варн в человеческом исполнении.

Лесс мгновенно заснула, и рухнула бы, не поддержи ее сильные руки Игната. Он

поднял ее и отнес в спальню.

Пока она спит, у него есть время найти выход из положения, залезть в визион и

узнать, кто такие Варн, что с ними делать, как приручить.

Но как найти правду в нагромождении слухов, мифов, легенд и сказок? Визион

пестрел сайтами со страшными историями, которым и цена-то два `ой' и три `ха-ха'.

Игнат потер лоб и с тоской посмотрел в окно — темнеет, а он по-прежнему знает,

не больше, чем знал…

Они почти прошли тоннель. Последнее помещение, последняя дверь. Но как в нее

войти? Прямо по курсу работали огромные маховики, не меньше двадцати, и все

двигались в разном темпе: один отъезжал, другой крутился, третий падал, со

свистом разрезая воздух острыми краями.

Девушки переглянулись. И обе вздрогнули от резкого звука, раздавшегося за спиной.

— Мама, — обернувшись, пискнула Люция. На подруг двигалась стена, подгоняя к

препятствию из маховиков.

— Казематы иезуитов, — прикусила губу Алиса, оценив.

— Лиса, я его не пройду, — всхлипнула Маликова.

— Надо, Люсь, соберись.

Та вскинула руку с пистолетом и принялась палить по маховикам, в тщетной надежде

остановить хоть один. Пули отскакивали, грозя задеть стрелка.

— Перестань, дохлый номер, — опустила ее руку Сталеску. — Давай: вдох, выдох

и вперед.

— Это самоубийство, Алиса.

— Единственный выход. Я иду первой. Если что… не останавливайся и на секунду,

уходи. Поняла?

— Ага… Камикадзе!

Девушки скривились в лицо друг другу, пытаясь изобразить бодрые улыбки

пофигисток, и пошли к адской машине.

Они лежали буквально в трех метрах от заветной дверцы на выход, в темноту

прохладной ночи, к траве, свежему воздуху и жизни, но могли лишь смотреть на нее.

До разума еще не доходило, что они дошли, да и сил подняться не было.

`А надо', - вяло подумала Алиса, покосившись на подругу. Та была зеленого цвета,

левая сторона лица, словно повстречалась с наждаком, рука от плеча до кисти

измолота и держалась, наверное, лишь на рукаве формы. Сталеску досталось меньше:

вывих запястья, да спина, как лицо Маликовой. Обошлось.

— Держись, Люся, держись, я сейчас, — прошептала Алиса, с трудом поднимаясь.

Набрала код, угадав с первого раза, распахнула дверь и выволокла подругу наружу.

Сама упала рядом.

`Надо бы позвать на помощь', - забилось голове. И услышала шорох шагов по траве.

Приподняла голову — увидела два армейских ботинка. Пошла взглядом дальше,

задирая голову вверх, и встретилась с ненавистной физиономией:

— А-а-а, Сток… Принимай….Живы, как видишь….

Люция лежала в лазарете. Руку ей собирали из осколков и лоскутков кожи, как

Франкенштейна. Обнадежили, пообещав долгий путь выздоровления, но о списании не

заикнулись. Это выводило Маликову из себя, но значительно меньше, чем

собственное отражение в зеркале. Лицо некогда симпатичной особы теперь походило

на маску уродца.

Нет, конечно, заживет, и, конечно, короста сойдет, но пластику делать придется в

любом случае. Если дадут, а ведь не дадут. Теперь у сержанта одна дорога —

добить Маликову, чтоб не было претензий со стороны родни и глобальных

неприятностей с кураторским отделом. Списывать ее в таком виде, ясно, чревато

последствиями и со стороны юридических органов и со стороны прессы. А так,

конечно хорошо всем — полежит девочка, очнется и вновь в строй, в тоннель и уже

навеки. Не даром ей даже звонки домой запретили, изолировали, переведя в

отдельную палату якобы для удобства.

`Итак, выбор не богат: либо я, либо сержант', - прошептала Люция, глядя на свое

отражение. Скривилась от отвращения к себе, ненависти ко всем и всему что ее