достаточно времени, чтоб излечиться от любой болезни! Но любовь не холера…

Вирус психического заболевания!

Я работаю охранником в круглосуточном супермаркете. Сутки на ногах, скачки по

всему периметру. Три этажа, восемьдесят камер. Бешенная нагрузка и на психику, и

на организм. И что? Думаешь, я устаю? Думаешь, мне стало лучше? Нет! Наоборот!

Я поняла, что уже не стану человеком!

Я по-прежнему Варн!

Не знаю, в чем дело? В навязчивых мыслях о тебе, в тоске по тем временам, что мы

были свободны и вместе? Не знаю! Но точно осознаю, что я не человек!

Я не бегу, а парю. Не сплю по ночам и не чувствую усталости. Не могу есть мясо и

пить молоко. Обострено обоняние, чутье. Я вижу в темноте и слышу, как бьются

волны о песок сквозь гул голосов, лес стен и пластика! Порой слышу мысли мамы и

братьев! Соседей, покупателей, сослуживцев!

Что со мной, Бэф?

Не повод ли это прийти к тебе и спросить: что ты сделал со мной, во что

превратил?

И за что?

Лучше б ты не спасал меня. Разве я просила? Надеюсь, та девочка, внучка

профессора, не узнала вкус твоего поцелуя? Если нет — я не завидую ей'.

`Меня опять уволили.

Мне нет места среди людей, как нет места рядом с тобой. Если б ты действительно

любил меня, то нашел бы способ поставить на ту или другую сторону, а не бросить

посередине. Я словно шарик, зависший в воздухе. И на землю не опуститься, и в

небо не подняться. И не знаешь, что хуже, где и как лучше.

Вчера я была Варн, сегодня опять — человек. Походка стала тяжелой, мысли

ленивыми. Я вижу и слышу не больше других. И сплю, как медведь зимой. Но не

высыпаюсь. Днем не могу открыть глаза, а ночью — закрыть.

Мама тоже не спит, ходит и слушает мое дыхание.

Лучше б я не возвращалась — ей было бы меньше тревог и волнений.

А меня не мучили бы мысли о тебе'…

Вероника Львовна Сталеску осторожно закрыла тетрадку и покосилась на дочь. Та

спала, укутавшись в плед. Лицо, как у мертвеца — серое, с заостренным носом,

блеклыми губами. `Девочка моя', - вздохнула женщина и прикрыла рот ладошкой,

чтоб не вспугнуть чуткий сон дочери своим всхлипом. Подло, конечно, читать ее

записи, но как иначе узнать, что происходит с девочкой? Хотя вроде уже не

девочка — влюбленная женщина, отслуживший офицер. Но не для матери.

Как же тебя искалечили, доченька!

Чем тебе помочь?

Женщина подошла к дивану и села в ногах Алисы, погладила ее. Лиса тут же открыла

глаза, развернулась и уставилась на мать: что-то случилось?

— Т-ш-ш. Все хорошо, успокойся.

— Мам? — еще больше насторожилась девушка от смущенно расстроенного вида

женщины. Вероника Львовна понимала, что нужно откровенно поговорить с дочерью, и

откладывать разговор не стоит, но с чего начать, что сказать и спросить, чтоб не

травмировать Алису еще больше, не вспугнуть?

— Ты ничего не хочешь рассказать мне? — и вздохнула — глупый вопрос.

Риторический. Сейчас брякнет — `нет', и конец разговора.

Лесс нахмурилась: что это с мамой? Взгляд девушки прошелся по ее лицу, скользнул

в сторону, выхватил сдвинутую на столе тетрадь. Ах, вот в чем дело. Мама прочла

дневник. Конечно, нужно было понять сразу, что рано или поздно это случится.

Самое идиотское занятие — вести дневник. Доверять свои сокровенные мысли бумаге,

все равно, что кричать в микрофон. Да-а… А ведь знала, что так и будет. Может,

за тем и позволила себе расслабиться и выплеснуть наболевшее в белый свет, как в

копеечку?

Алиса села:

— Все прочла?

— Извини, — совсем расстроилась Вероника Львовна.

— Не за что, мама. Ты меня извини, что с тетрадью разговаривала, а не с тобой.

— Боялась не пойму? — посмотрела на нее женщина.

— Да. Представила, что ты будешь чувствовать, узнав, что твоя дочь мало…