"Раз... два.... три... четыре"

На счет три, не глядя вниз, она перешагнула через железные ноги подставки для капельницы - она вообще ни на что не смотрела сквозь заляпанные стекла своих купленных на распродаже очков. Да она и не могла ничего увидеть этими затянутыми молочной пленкой глазами.

Она прошла довольно близко от меня, и подол ее платья быстро скользнул по моей руке.

Она пахла грязью и потом... и болезнью, как и Док. На обеих ее руках были темные пятна - это были не струпья, а какие-то раны.

– Останови ее!
– сказал мне брат, но я не сделал этого. Все случилось очень быстро. Девочка склонилась над щетинистой и впалой щекой отца и поцеловала ее. И это был не быстрый поцелуйчик, а долгий и звучный поцелуй.

Когда она целовала отца, ее маленькая пластиковая сумка слегка задела его голову, и он открыл глаза. Позже, и Труди, и Рут утверждали, что он проснулся именно потому, что она ударила его сумкой. Ральф не был в этом так уверен. А я вообще этому не верю. Потому что в этот момент не было никакого звука и звука удара в частности. И в сумке, кроме, возможно, одноразовых бумажных платков, вряд ли что-то было.

– Ты кто, детка?
– спросил отец своим скрипучим загробным голосом.

– Аяна, - ответила девочка.

– А я - Док. Он посмотрел на нее из темных впадин, в которые превратились его глаза и которые теперь были куда более осмысленными, чем те, которые я наблюдал в течение двух недель нашего пребывания в Форд-Сити. Он уже достиг той точки, когда даже девятая подача мяча с последующим победным хомраном не могла изменить остекленевшее выражение его глаз.

Труди протиснулась мимо женщины и уже стала протискиваться мимо меня, намереваясь схватить девочку, которой внезапно удалось добиться расположения умирающего Дока. Но я сам схватил Труди за запястье и остановил ее.

" Погоди! "

" Что значит - погоди?! Они вошли к нам в дом без разрешения! "

– Я больна. И мне надо уходить, - сказала девочка. Потом она снова его поцеловала и шагнула назад. На сей раз, она зацепилась ногой за подставку и, падая, едва не опрокинула ее. Труди схватила подставку, а я схватил ребенка.

Она была очень худа - только кожа, натянутая на костяной каркас. Ее очки упали мне на ладонь, и какое- то мгновение эти глаза, затянутые белой, как молоко пленкой, смотрели в мои.

– С тобой все будет хорошо, - сказала Аяна, и дотронулась до моих губ своей крошечной ладонью. Она обжигала меня, как горящие угли, но я не оттолкнул ее.

– У тебя все будет хорошо.

– Аяна, иди сюда, - сказала женщина. Мы должны оставить этих людей. Два шага. Считай, чтоб я слышала.

– Раз... два, - сказала Аяна, надевая очки и поправляя их на носу, где они оставались недолго. Женщина взяла ее за руку.

– Пусть этот день станет благословением для вас, люди!
– сказала она и, посмотрев на меня, добавила:

– Простите, но этот ребенок живет как во сне.

И они пошли назад, через гостиную, женщина держала девочку за руку. Ральф шел за ними как собака, думаю затем, чтобы убедиться, что они ничего не прихватят с собой. Рут и Труди склонились над Доком, его глаза были открыты.

– Кто этот ребенок?
– спросил он.

– Я не знаю, Папа, - Ответила Труди, - Не беспокойся о ней.

– Я хочу, чтобы она вернулась и поцеловала меня еще раз, - сказал он.

Рут повернулась ко мне, ее губы втянулись. Она потратила годы, совершенствуясь в этой отвратительной гримасе.

– Она почти вырвала капельницу из его руки... у него кровь идет... а ты просто сидел и смотрел на все это.

– Сейчас я все поправлю, - сказал я. Но мне показалось, что это сказал кто-то другой. Я был настолько ошеломлен происходящим, что наблюдал за всем как-будто со стороны.

Я все еще чувствовал теплое давление ее ладони на своих губах.

– О, не волнуйся! Я уже сделала это.

Ральф вернулся.

– Они уже ушли, сказал он. Пошли вниз по улице по направлению к автобусной остановке.

Он повернулся к моей жене:

– Ты все еще хочешь, чтобы я позвонил в полицию, Рут?

– Нет. Мы бы весь день провели, заполняя бланки и отвечая на вопросы. И после паузы добавила:

– Возможно, нам еще пришлось бы выступать в качестве свидетелей на суде.

– И о чем бы мы там свидетельствовали?
– спросил Ральф.

– Не знаю, с какой стати я должна это знать? Может кто-то принесет пластырь и закрепит эту чертову иглу, чтобы она не двигалась? Я думаю, он должна быть где-то на кухонном столе.