Арриэтта испуганно глядела на него; она так задрала голову, что у нее заболела шея.

— Не знаю, — прошептала она.

— А что до вас, — продолжал он, опять наклоняясь к ней, — я думаю, на свете больше нет добываек. Я думаю, вы трое — единственные, кто остались в живых, — сказал он.

Арриэтта спрятала лицо в чашечке первоцвета.

— Этого не может быть, — прошептала она. — А дядя Хендрири? А тетя Люпи и двоюродные братцы?

— Все перемерли, спорю на что хочешь, — сказал мальчик. — Мало того, — продолжал он, — мне никто не поверит, что я видел даже тебя. И ты будешь самой последней, потому что ты самая молодая из вас. Наступит день, — торжествующе улыбаясь, сказал он, — когда ты будешь единственной добывайкой на свете.

Он сидел неподвижно, ожидая ответа, но Арриэтта не подняла на него глаз.

— Ну вот, теперь ты ревешь! — заметил он через минуту.

— Они не умерли, — сказала Арриэтта сдавленным голосом; она шарила в кармане в поисках носового платка. — Они живут в барсучьей норе через два поля отсюда, за рощей. Мы не ходим к ним в гости, потому что это для нас далеко. И нам могут встретиться горностаи, и коровы, и лисы, и… вороны…

— За какой рощей? — спросил мальчик.

— Не знаю! — Арриэтта чуть не кричала. — Туда надо идти вдоль газопровода… по полю, которое называется Паркинс-Бек! — Она высморкалась. — Я пошла домой, — сказала она.

— Не уходи, — попросил мальчик, — побудь еще здесь.

— Нет, пойду, — сказала Арриэтта. Мальчик покраснел.

— Погоди, пока я принесу книжку, — умоляюще произнес он.

— Я не стану читать тебе, — сказала Арриэтта.

— Почему?

Она сердито посмотрела на него.

— Потому…

— Послушай, — сказал он, — я пойду на то поле. Пойду и найду дядюшку Хендрири. И двоюродных братцев. И тетю как-там-ее-зовут. И если они живы, я тебе об этом скажу. Ну, как, хочешь? Ты можешь написать им письмо, и я отнесу его в норку…

Арриэтта взглянула на него, широко открыв глаза.

— Правда? — радостно прошептала она.

— Провались я на этом месте! Можно, я пойду принесу книгу? Я пойду с черного хода.

— Хорошо, — не слушая его, сказала Арриэтта. Глаза ее сияли. — Когда мне отдать тебе письмо?

— Когда хочешь, — сказал мальчик, вставая во весь рост. — Ты где живешь?

— Под… — начала Арриэтта и вдруг замолчала. Почему ее вдруг снова охватил озноб? Только ли из-за его тени, которая загораживает от нее солнце, — ведь он стоит, как башня, у нее над головой. — Я положу его куда-нибудь, — торопливо сказала она. — Я положу его под ковер в холле.

— Под который? Тот, что у входа?

— Да.

И он исчез. А Арриэтта осталась сидеть на солнце, по самые плечи в траве. То, что с ней произошло, было так невероятно, так огромно, что она не могла охватить это мыслью, не могла поверить, что это действительно случилось. Ее не только «увидели» — с ней говорили; с ней не только говорили, она сама…

— Арриэтта! — послышался голос.

Она испуганно вскочила на ноги и обернулась: на дорожке стоял Под и глядел на нее.

— Спускайся вниз, — шепнул он.

Несколько мгновений она глядела на него во все глаза, словно не узнавая; какое круглое у него лицо, какое доброе!

— Быстренько, — повторил он. На этот раз голос его звучал тревожнее, и она послушно юркнула в траву и скользнула вниз по крутому склону, не выпуская цветка из рук.

— Положи эту штуку, — сердито сказал Под, когда Арриэтта, наконец, стояла с ним рядом. — Ты не можешь тащить с собой такой большой цветок. Тебе надо мешок нести. Зачем ты туда забралась? — ворчливо продолжал он, в то время как они шагали по гравию дорожки. — Я бы мог тебя там и не заметить. Надо торопиться, у мамы давно готов чай.

Хомили уже поджидала их у последних ворот. Она причесалась и благоухала дегтярным мылом. Она выглядела моложе, чем всегда, и как-то празднично.

— Ну, как?! Ну, как?! — несколько раз повторила она, забирая у Арриэтты мешок и помогая Поду запереть ворота. — Ну, как, понравилось тебе? Ты хорошо себя вела? А вишня расцвела? А куранты играли? — Казалось, она хочет прочитать ответ на лице Арриэтты, но кругом было слишком темно. — Пошли скорее. Чай давно готов. Дай мне руку…

Чай, и правда, был готов, стол накрыт в столовой, в очаге пылал яркий огонь. Какой привычной была эта комната, какой уютной… и вдруг она показалась девочке незнакомой! В отблесках огня возникла строка на стене: «… было бы так чудесно, если бы…». «Если бы что?» — часто спрашивала себя Арриэтта. Если бы наш дом был не таким темным, подумала она, это было бы чудесно. Она смотрела на самодельные свечи, наколотые на перевернутые кнопки, которые Хомили поставила как подсвечники на стол, на старенький чайник из пустого желудя с носиком из гусиного пера и ручкой из проволоки, — время отполировало его до блеска. Чего только не было на столе! Два поджаренных ломтика каштана, которые они будут есть с маслом, как гренки, и холодный вареный каштан, который Под нарежет, как хлеб; целая тарелка сушеной смородины, как следует набухшей у огня; крошки от булочки с корицей, хрустящие и золотистые, чуть присыпанные сахаром, и — о восторг! — перед каждым из них на тарелке — консервированная креветка. Хомили поставила парадные серебряные тарелки (шиллинги для Арриэтты и себя и полкроны — для Пода).