Девочки побежали, спасаясь от мороза, а Костя нарочно отстал от них. В своем ватном костюме он не боялся холода и, кроме того, не хотел напрашиваться в общество девочек, считавших его «слабым звеном».

Большой сугроб за воротами расступился, выскочил Шагистый, отряхнулся, узнал Костю, положил ему лапы на плечи и заскулил. Как полагается настоящей лайке, Шагистый зимой жил в снежной берлоге, от этого его шерсть становилась еще пушистее. Костя сунул ему кусочек хлеба, припрятанный от обеда. Шагистый, пятясь, забрался в логово и, вероятно, подумал: «Катя каждый день здесь живет, но она не знает, где брать корочки, а Малышок где-то долго бегал, но не забыл принести корочку, потому что он добрый».

В жарко натопленной кухне Костю встретила Антонина Антоновна и всплеснула руками.

–  Не узнать тебя, Костенька!
– запела она.
– Уж как тебя ладно одели! И кормили, видать, за обе щеки - ишь какой кругляшок наел!

–  За станок меня ставят, - сообщил Костя.
– А Севолод-то середь дня из цеха ушел. Недужит…

–  Недужит, недужит Севушка… Я ему морсу в распределителе взяла, пускай пьет кисленькое.
– Она вздохнула, опасливо посмотрела на дверь гостиной, хотя Катюша еще не вернулась домой.
– С принцессой тоже невесть что сталось. Писем, говорит, не получала, а вот поди же…

В боковушке Костя повернул выключатель и сразу встретился со взглядом Севы. Положив под топчан лыжи, он присел на табуретку снять валенки, а Сева упорно следил за ним: глаза на осунувшемся лице блестели.

–  Лежишь?
– спросил Костя.

–  Нет, танцую…

–  Болтаешь!
– обиделся Костя.
– Уж и поговорить с тобой нельзя!

–  Малышок, постой, Малышок, не уходи!
– вскинулся Сева, когда Костя взялся за ручку двери.
– Все-таки скажи определенно: почему ты не хочешь вести нас в тайгу? Пойдем в тайгу!
– В голосе его прозвучала тоска.
– Пойдем! Мы решили с Колькой добыть золото, сдать его и сразу на фронт пойти. Понимаешь?

Его голос, его слова тронули Костю.

–  Глупо ты думаешь, - сказал он.
– Без твоего золота фронт обойдется, а без рук не обойдется. Мы оружия сделаем сколько нужно. Миша сказывал, наш завод «катюши» делает, а Большой завод уже много танков дает.

–  Что ты понимаешь!
– отмахнулся Сева.
– Много ты наработаешь!

–  Все одно никак нельзя с завода уходить, - стоял на своем Костя.
– Я слово дал полторы нормы вырабатывать. Понял?

–  Значит, точка!
– криво усмехнулся Сева.
– Никогда ты полторы нормы не сделаешь. Видели мы сегодня, какой из тебя токарь. Жалкое ничтожество!

Как раз в эту минуту Антонина Антоновна позвала Костю пить чай. Сначала он пил чай сердито, а потом подумал: «Это Булкин все со зла говорит… Буду токарем!» А тут еще Катя прибежала от Леночки Туфик и сказала такое, что Костя и думать забыл о Севе.

–  Малышок, мне надо с тобой поговорить. Зайди в гостиную!

–  Принцесса растаяла!
– прошептала старушка.
– Иди уж!…

Смущенный Костя нерешительно переступил порог гостиной, куда до сих пор лишь иногда мельком заглядывал из кухни. Теперь он вблизи увидел всю роскошь галкинского дома: круглый одноногий стол, покрытый гарусной скатертью, ковровый диванчик, кресла в чехлах, на стенах - картинки в золоченых рамах, а на полу, возле топившейся печи, - медвежью шкуру. В уголке на столике стоял стеклянный ящик, в котором плавали золотые рыбки, - это было самое занятное.

На медвежьей шкуре сидела Катя с книгой в руках.

–  Садись, пожалуйста, - сказала она.
– Это книга моего папочки о металлорежущих станках, видишь? Вот станок совсем как «Буш». Мы решили с Леночкой - всю ее прочитаем и станем квалифицированными токарями. Только нужно еще и математикой заниматься, а то тут есть всякие формулы. Хочешь учиться с нами? Я буду тебе все объяснять.

–  Я учиться люблю, - согласился Костя.

Катя задумалась, глядя на огонь, шумевший в печке.

–  Папа на заводе начальником термички был, - вдруг проговорила она.
– Тогда завод только запасные части для тракторов делал. Папа был самым лучшим инженером термообработки, его на другие заводы для консультации всегда приглашали. Он даже диссертацию писал. А Нина Павловна у него училась, сама ничего не умела… Если бы папа был на заводе, он в одну минуту показал бы, как «рюмки» калить, не то что Нина Павловна.
– И она пренебрежительно фыркнула: - Подумаешь, ученица Василия Галкина!…

Это напомнило Косте стычку Кати с Ниной Павловной. Для того чтобы переменить разговор, он сказал, погрузив пальцы в густую и жесткую медвежью шерсть:

–  Добрый медведь, большой…

–  Это папа его убил!
– подхватила Катя.
– Он на охоту ездил в лесничество, к моей тете.
– Она улыбнулась воспоминаниям.
– Папа за рулем в «газике» сидит, а Шагистый вместо пассажира. Важный такой, щурится, и язык набок. Я ему один раз автомобильные очки надела, а он хитрый - снял и под сеновалом закопал… Этого медведя папа ножом уложил.
– Она нашла на шкуре разрез и продела в него свой тоненький палец.
– Вот видишь, я правду говорю. У папы был длинный кинжал с костяной ручкой. Он его и на фронт взял - проклятых фашистов бить в самое сердце.

–  А Митрий тоже на медведя с ножом ходил…

–  Твой брат? Он на фронте? Ты писем не получал?… - спросила она и улыбнулась печально-печально.
– Скоро Новый год, Малышок! Знаешь что? Давай загадаем, чтобы в новом году все было так, как мы хотим. Сначала ты, а потом я. Говори, чего ты хочешь?

–  Пускай наши всех фашистов побьют, чтобы Митрий домой вернулся, - немного подумав, высказал Костя главное желание.

–  Хорошо! Теперь моя очередь… Только у меня есть три желания. Я тоже хочу - пускай война кончится… Раз! Пускай папочка скорее мне письмо пришлет, чтобы он сам, собственной рукой написал… Это два!
– Она помолчала и добавила, не отрывая глаз от огня: - Хочу быть самой первой стахановкой в городе и папе об этом написать, когда он сам мне напишет. Вот!