В цехах номерного военного завода люди собирались у трибун с красными знаменами.

В первом цехе участниками митинга были подростки, а младшим среди них был Константин Малышев.

Председатель цехкома - мастер третьей бригады - взошел на трибуну и махнул шапкой.

–  Товарищи! Внимание, товарищи!
– крикнул он.
– Разрешите считать новогодний митинг открытым!

Шум и говор оборвались. Ребята плотнее сдвинулись у трибуны. Кто-то сказал: «Давай ближе!» - и стал толкаться, но на него зашикали, чтобы знал, когда можно дурить, а когда нельзя, и наконец наступил полный порядок.

–  Товарищи!
– продолжал председатель митинга.
– В новом году мы должны делать «катюш» гораздо больше, чем делали до сих пор, чтобы скорее разбить фашистов. Весь Урал обсуждает новогоднее письмо, весь Урал дает партии и правительству священную клятву - самоотверженно трудиться для фронта. Обсудим письмо и мы! Проект письма прочитает товарищ Соловьева. Может быть, у вас будут поправки или дополнения, а может быть, кто-нибудь вообще напишет лучше.

Ребята засмеялись. Кто же возьмется составить такое письмо! Его нужно написать складно, а разве это легко?

Положив перед собой большой лист, Зиночка подняла руку.

Ребята увидели, что у нее бледное, светящееся лицо, а глаза - как темные жаркие огоньки.

Она стала читать, но сначала получалось едва слышно, и кто-то сказал: «Громче!» Зиночка стала еще бледнее, голос поднялся и зазвенел. Тут Косте стало понятно каждое слово, будто все слова были взяты из его взволнованной души.

–  «Мы, трудящиеся, обязуемся отдать все свои силы для победы над немецкими фашистами, работать дни и ночи, чтобы в новом, 1942 году удвоить, утроить выпуск всех видов вооружения и боеприпасов, еще лучше снабжать всем необходимым нашу доблестную Красную Армию, которая под руководством родной Коммунистической партии сотрет с лица земли гитлеровскую банду», - читала Зиночка.

Ребята захлопали в ладоши.

–  Кто хочет высказаться?
– спросил председатель митинга.
– Возьмите слово, Герасим Иванович!

Снова все стали аплодировать, потому что уважали старого мастера самой лучшей бригады. Он медленно взошел на трибуну, снял кепку, и ребята удивились, точно в первый раз увидели, какие у него белые волосы - как снег. Он призадумался, глядя на молодежь.

–  Тут дело понятное, - сказал он.
– Каждый должен сознавать, что такое фашист… - Он чуть-чуть грустно улыбнулся и продолжал: - Хочу я свой понятный пример привести… Слушай меня! Сколько тут вас есть - подними руку, чтобы мне видно было.

Конечно, участники митинга не поняли, зачем нужно голосовать, но подняли руки, а паренек, стоявший рядом с Костей, поднял обе руки и, подмигнув, шепнул:

–  А мне не жаль для хорошего человека.

Этого паренька Костя знал - он был эвакуированный и работал в третьей бригаде на шлифовке. Старик тоже поднял руку.

–  Вот… Жили мы тихо-мирно, никого не обижали, войны не хотели, а фашист сделал войну, - сказал он.
– Теперь слушай меня: кого собака Гитлер отца-матери лишил, без домашней жизни оставил, опусти руку.

Этого никто не ждал. Тут и там руки стали нерешительно опускаться. Паренек, который из озорства поднял обе руки, продолжал улыбаться, но улыбка у него стала бледная. Он быстро, коротко вздохнул и опустил руки.

Опустилось много рук, и стало так тихо, так тихо, что по коже пробежал мороз.

–  Так… Видишь, что поганый фашист натворил, сколько нашего молодого народа осиротил!
– с горечью в голосе сказал Бабин.
– А теперь опусти руки, у кого отцы, братья на фронте. Кто письма получает, а может… не получает.

Снова опустилось много рук. Опустил руку и сам мастер, опустил руку и Костя. Он впервые по-настоящему подумал: «Жив ли Митрий?» - и ему стало трудно дышать.

–  Ишь как мало рук поднятых, - покачал головой Герасим Иванович.
– А теперь убери руки, кто хотел в институтах, в университетах учиться, да фашист помешал.

Будто ветер скосил руки - все до одной. Серьезный, задумчивый, Герасим Иванович смотрел на ребят, а ребята тоже стали задумчивыми; они молча, сосредоточенно смотрели на старого мастера.

–  Понял меня?
– спросил он.
– Столько от фашистов горя, что перенести невозможно.
– Он выпрямился, стал высоким, хлопнул кепкой по краю трибуны и крикнул: - Вы - как знаете, не маленькие, а я письмо подписываю и даю слово работать так, как в этом дорогом письме написано!

Герасим Иванович уже сошел с трибуны, но что-то вспомнил, быстро вернулся и отрывисто проговорил:

–  Новые станки у нас поставлены… Есть, конечно, и последнее слово техники, однако есть и старые: станки «Буш», например. Куда им до наших советских! Но работать вполне можно. Пускай и старье послужит фронту. Станки есть, а где мастера? Станки сами крутиться не будут. Значит, ребята, учись, инструкторов слушай, а кто на прежнем станке останется, тем более за высокий процент бейся. Наши «катюши» - фашисту смерть. Ты здесь процент добавишь, а на фронте фашистская душа к черту вылетит, туда ей и дорога! Ты здесь пролодырничаешь, а фашист жив останется. А может, он в твоего отца, брата целится, убить его или искалечить хочет. Понимать надо!